Эфемерность

Диско Татьяна

Нет, Майя никогда бы не сказала ничего подобного. В отличие от меня, конечно.

Иванов ежится под моим взглядом.

– Я… буду вести себя потише, – обещает он.

Из меня невольно вырывается смешок.

– Нет-нет, продолжайте, – отмахиваюсь я, когда две пары глаз устремляются в мою сторону.

Гитара одиноко жмется к стенке, несправедливо выставленная за пределы нашего круга встречи добрых друзей. Я беру ее, сажусь поудобнее и начинаю медленно перебирать струны, попутно настраивая инструмент. Делаю вид, будто мне и вовсе плевать на разговор. Будто я – часть интерьера, часть гитары, и мы с ней вдвоем

заменяем один полноценный магнитофон.

А с лица не сходит ухмылка.

– Как… ребеночек? – не скоро решается Иванов.

Заметно, как ему неловко. Но Майя веселеет, услышав его вопрос.

– Хорошо! Ребеночек хорошо!

Ее руки механически ложатся на живот, словно в поисках подтверждения этих слов.

– Сегодня ночью гроза была…

– Да, я знаю.

– … так он немножко брыкался. Видно, уже перенял от своей непутевой мамы страх перед громом… Спасибо, что спросил!

Я – интерьер, я не вмешиваюсь.

– И за цветы спасибо!

Иванов молчит. Смущается. Майины глазки бегают между ним и мной. В результате она просто берет печенье с тарелки.

– Скоро семь, – изрекает Иванов, разглядев среди цветочных горшков на подоконнике маленький тикающий механизм. – Майя Львовна, вам пора собираться.

Его интонация – наивная попытка выглядеть взрослым. Из меня снова вырывается смешок, но он похож на дребезжание струны, так что остается незамеченным.

А Майя и рада наконец подвести черту под этой неловкой встречей.

– Ой, правда?

Она выскакивает из-за стола так бодро, будто и не носит внутри себя головку капусты с развитым спинным мозгом. Но прежде, чем отправиться на сборы, по мне проезжает требовательный взгляд: по глазам читается – призывает вести себя разумно. Не добившись обратной связи, Майя обещает:

– Я быстро.

Нет никаких оснований ей верить. Теперь Иванов у меня в плену. И едва рыжая копна скрывается за дверью, мои пальцы замирают на струнах.

– Ну вот, настроила тебе гитару, – объявляю я и протягиваю инструмент владельцу. – Пользуйся на здоровье. Только будь осторожен. Слышал про скрипки Страдивари? Или гитару Роберта Джонсона? Порой инструменты ведут себя как одержимые, знаешь ли. Одни заставляют тебя играть до кровавых мозолей на пальцах, другие – не позволят собой овладеть, каким бы виртуозом ты ни был.

Иванов внемлет, глядя на меня сквозь колышущее воздух напряжение.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Что, пока вы с Майей болтали, я составила диалог с твоей гитарой и выяснила: поддаваться тебе она не намерена. Ей не по душе такой хозяин.

– Опять за свое! – Парень скрещивает руки на груди и откидывается спиной к холодильнику. – Объясни толком, чего тебе от меня нужно?

– Нет, это ты мне объясни! – Я подрываюсь с места, выбрасываю руки над столом и хватаюсь за воротник Ивановой рубашки. – Ты объясни мне, мальчик, что тебе нужно от Майи! Только не говори мне о вселенской любови к этому человеку, ладно? Ты – ребенок, а Майя – женщина.

– У нас разница всего лишь…

– Беременная, между прочим! С двумя детьми она вряд ли справится, а я помогать с вами нянчиться не стану.

Ну вот, не выдержала.

Мне хочется разразиться громом и молнией, хлынуть на Иванова кислотным дождем и растворить, чтобы от него ничего не осталось. Но даже угрожать приходится шепотом, чтобы

Майя не слышала.

Мгновение, вдавленный в стул под моим напором, Иванов кажется букашкой, полностью соответствующей моему описанию. Но в какой-то крохотный момент, который по неведомой мне причине я не смогла заранее предвидеть, он вдруг меняется в лице, всем телом подается мне навстречу и вот уже готов воинственно ответить на мою грубость, но вдруг замолкает, глядя куда-то мимо меня, и его черты вновь приобретают виновато-растерянный вид. Я быстро разжимаю пальцы, буквально выбрасываю Иванова из рук, разворачиваюсь и ухожу из кухни, минуя Майю.

– Подожди, – просит она. – Ты не видела мою серебряную цепочку?

Я оборачиваюсь в дверях своей комнаты. Майя стоит в коридоре – невинная овечка – и смотрит на меня так, что я безвольно вздыхаю и напрягаю память:

– Ты вчера снимала ее в ванной. Посмотри там, может, завалилась куда.

Она кивает, и я захлопываю дверь.

Перед тем, как отправиться на работу, Майя заходит попрощаться.

– Не забудь про второй завтрак, – говорю я, обнимая ее за худенькие плечи.

– У нас в столовой очень вкусные котлеты, – отвечает Майя мне в шею – просто мастер светских разговоров, кладезь бесполезной информации. – Заведующая столовой поменялась, теперь там можно кушать.

– Деньги есть?

Она кивает. Спустя несколько секунд я решаюсь напомнить:

– Ты мой самый дорогой человек. Никто на свете не любит тебя так сильно, как я.

Майя снова кивает и подтверждает:

– Я знаю.

02. МАЙЯ

Я возвращаюсь домой к шести, вымотанная и голодная. Лиля встречает меня, выглядывая из кухни в коридор раздобренной, раскрасневшейся от жара моськой (не то, что утром).

– Привет, Майюша.

От улыбки на ее щеках появляются милые ямочки. Жаль, что так редко доводится их видеть.

– Привет.

Она вновь пропадает в пару кухонных стен, где что-то шипит и шкварчит, пока я снимаю обувь. Ноги страшно отекают последние несколько месяцев.

– Для тебя куриный суп с чечевицей, запеканка из макарон с помидорами и шоколадно-вишневый кекс с молочным улуном.

Признаться, Лиля у нас – настоящий шеф-повар! Только никакие кулинарные курсы она не заканчивала и ни единого выпуска ток-шоу с Гордоном Рамзи, сдается мне, не смотрела. Мы сами устраиваем себе домашнее шоу: всякий раз, пробуя новое блюдо, приготовленное Лилей, я воображаю себя кулинарным критиком, а она с затаенным дыханием ждет моей рецензии и сидит, забавная, в розовом фартуке с котятками в чепчиках, смотрит на меня внимательно, обнимается с половником. Ни одно микровыражение на моем лице не ускользнет от ее глаз в тот миг.

Только день за днем (и сегодняшний не стал исключением) я начинаю подобно утонченному дегустатору, а заканчиваю аки рядовой обжора, быстро орудуя столовыми приборами и вымаливая у Лили добавку.

– Конечно-конечно, – смеется та, когда я втягиваю в себя последнюю макаронину с тарелки.

Уже семь месяцев как моя любовь к еде удвоилась.

– Спасибо большое, Лиля! Было как всегда вкусно!

Я еле поднимаюсь со стула. Лиля спешит на помощь, подставляет плечо. После ужина такое ощущение, будто врач ошибся, и во мне как минимум двойняшки, а не один-единственный чудный мальчик с белой кожей и кудряшками, как у мамы.