Эффект Буратино
Шрифт:
. . .
Дверь палаты открывается бесшумно, как в немом кино. И медленно, ах как медленно он идет к моей койке. Седой ежик, притемненные очки на породистом носу, руки в карманах халата… Свита, как положено, на шаг сзади. А это не белобрысый ли прячется там, за спинами? Хотя, какая теперь разница? Отвернуться к стене, мордой в подушку, не видеть эти кукольные, размалеванные рожи… Где мой заветный конвертик? Сжать его покрепче… Наверняка ведь куклы ощущают себя именно теми, для кого написана роль… Эти – вершители судеб… А я? Хрен вам! Я еще не в вашей
– А мы ведь предупреждали Вас, милейший Степан Владимирович, – сочный баритон стал еще жирнее, еще ласковее. – Что же это Вы себя так не бережете?
Ага, вот он, судный час… Из мертвой главы гробовая змея, шипя, между тем, выползала… И дернул меня черт открывать пробку у этого кувшина… Лежал бы себе еще тысячу лет там, где лежал… Ну да режиссеру виднее…Интересно, чем они меня?
– Ничего, Степан Владимирович, мы Вам поможем. У нас специалисты хорошие… Сейчас вот назначим укольчик, Вы все плохое забудете, поспите немного… А там посмотрим, что с Вами делать… Приступайте, сестричка…
Я судорожно тискаю под подушкой заветный конвертик… Танечка, Танюшка, родная моя… Ну, давай же, скорей, вытаскивай меня отсюда… Неужели ошибся? Ага, вроде голова закружилась… Занавес поднимается? Нет, это сетчатые пластины сдвинулись, приоткрываются…Это мой крик течет из под них, заполняя вселенную… Танька, зараза, люблю же я тебя, никого никогда не любил…! Да тащи же! Тащи… Ага-а, пошло, пошло… Ну миленькая!… Вот оно, Господи, наконец-то… Ну… давай, еще чуть, чуть… Что, взяли? Ага-а… Прощайте, господа!!!
…Черт, какой болючий укол…
ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ БЫЛО.
Схватки продолжались уже четвертый час. Она металась по смятой простыне, из последних сил пытаясь извергнуть того, кто просился из нее наружу, но никак не могла сделать этого. Она тужилась, стонала, сжимала руками живот, мучительно искажая лицо от боли. И вдруг, напрягшись всем телом, испустила какой-то совсем уж звериный рык.
Он, тоже мокрый и измучившийся от переживания ее страданий и оттого, что ничем не мог ей помочь, схватил ее за дрожащие колени и радостно закричал:
– Пошел! Пошел! Ну, миленькая, родная моя, ну, еще чуть – чуть… Ну, давай, давай…
Из разверзнувшегося отверстия показалась головка и плечики. Он беспомощно суетился вокруг, то, подставляя руки, то, пытаясь ухватить за что-нибудь это скользкое существо, познающее первые мгновения своей жизни. Она судорожно зажала в кулаках простыни, издала напряженный низкий звук, и новорожденный выскользнул, наконец, из нее и мягко шлепнулся на постель. По комнате разнесся негодующий писк.
– Мальчик! – сказал он, не веря тому, что все кончилось. – Все, миленькая, все! Ты справилась. Ты молодец! Ах, какая же ты умница! Правда, мальчик.
Она что-то прохрипела.
– Что? – наклонился он. – Что мне делать?
– Пуповину, – еле слышно прошептала она. – Пуповину завяжи. Потом обмой и заверни во что-нибудь…
Он, как смог, справился с пуповиной, принес теплой воды и едва дыша, обмыл багровое тельце со сморщенным кричащим личиком. Потом завернул мальчишку в заранее приготовленную простынку и аккуратно положил его рядом с матерью.
Она
– Павлом назови.
– Что? – не понял он.
– Пусть будет Павл, как мы договаривались. – Она шептала еле слышно. – Заботься…
– Хорошо,хорошо, миленькая, – ласково сказал он. – Мы вместе заботиться будем. Сейчас я постель сменю, отдохнешь, потом поговорим.
Она покачала головой и подняла на него неправдоподобно огромные глаза.
– Что-то не так. Посмотри, у меня, кажется, кровь…
Он поднял простыню и с ужасом уставился на увеличивающееся бурое пятно.
– «Скорую»… Подожди, я сейчас «скорую» вызову!
Он испуганно засуетился, хватая чистые полотенца и подкладывая их под нее.
– Не надо «скорую», – прошептала она. – Никто не должен знать… Ты же помнишь. А я… Может быть, сейчас закончится…
Она замолчала и закрыла глаза, держа его руку в своей. Он потихоньку гладил ее, не отрывая глаз от измученного, разом похудевшего лица.
К вечеру она умерла. Он похоронил ее в саду, засыпал холмик цветами и долго сидел, уронив голову на колени, пока не услышал плач, доносящийся из дома. Тогда он встал и побрел к сыну…
* * *
Павла ждали. В вестибюле висел огромный портрет, украшенный багровыми розами и лентами. По нему вилась надпись «Happy death day». Над портретом переливалась неоновым светом дата его смерти. В углах свисали приспущенные флаги – знак высокого уважения. Он оглядел композицию и поднялся на лифте на свой этаж. Там тоже все было оформлено соответствующим образом. Он пожал плечами и открыл дверь офиса.
– Happy death day to you! – Хор голосов оглушил его. Павл слегка поморщился, но тут же взял себя в руки.
– Спасибо! Спасибо всем, кто пришел проводить меня в последний путь. Я и не думал, что это будет выглядеть так торжественно.
Он оглядел стол, накрытый для банкета, и удовлетворенно кивнул.
– Выглядит неплохо. Ну, что же, как говорится, прошу всех к столу.
Банкет полился своим чередом, как и все банкеты в мире. Сначала выпили, не чокаясь, за виновника торжества. Потом президент компании торжественно вручил ему последний чек с зарплатой и предложил тост за то, чтобы хозяин успел его потратить. Павл тут же послал чек в ресторан. Все зааплодировали. Дальше все пошло, как обычно. Пили за его заслуги, поднимали бокалы за присутствующих, за руководство, за дам. Потом кто-то включил музыку, и все принялись танцевать. Он пересел в угол и молча наблюдал за веселой кутерьмой, не веря, что видит все это в последний раз.
Мягкие губы пощекотали его ухо.
– Не хочешь потанцевать?
– Рысе-енок, – он повернулся к Арисе и потянул ее на стул рядом с собой. – Ты сегодня классно выглядишь.
– Старалась, – хихикнула она. – Между прочим, догадайся, для кого?
– Не знаю, – он скорчил недоуменную гримасу. – Неужели, для меня?
– Дурачок, – она ласково щелкнула его по кончику носа – А для кого же еще?
– Слушай, – сказал он. – Может быть, мы ненадолго исчезнем?
– Только не надейся, что я откажусь, – заявила Ариса, кокетливо теребя краешек платья. – Не дождешься. Все-таки, в последний раз.