Эффект Доплера
Шрифт:
Зажмуриваюсь. Не хочу видеть ужас в глазах Сэм. Она наверняка сейчас выскочит из машины. Ведь я сказал о том, что убил.
Но она отвечает, даже не дрогнув:
— Я потеряла ребёнка из-за нападения собственной матери. Я не смогла спасти своего брата.
И мы оба понимаем, глядя в глаза, как же сильно я ошибался. Мы похожи. Мы, практически, одинаковы.
Хорошо это?
Или же нет?
========== Глава 6 ==========
Сэм молчит до тех пор, пока я не въезжаю на широкую трассу, проезжаю мимо нужного поворота, но затем разворачиваюсь и мчусь обратно по дороге, плавно съезжающей направо. Не понимаю, зачем, но я еду к
Хотя, конечно же, его развеяло. Целый год прошёл.
Много людей побывало на этом месте, ведь раньше там был особняк Прайсов, самых влиятельных людей в нашем городе. Подростки фотографировались в сгоревшем здании. Долгое время это считалось местом преступления, не знаю, может, многие так считают и по сей день.
— Каким был твой любимый возраст? — спрашиваю я, понимая, что до места назначения нам ещё ехать минут пять-десять.
— Семнадцать.
— Я ожидал, ты скажешь что-то вроде пяти или десяти. Почему именно семнадцать?
— В этом возрасте уже не чувствуешь себя наивной дурочкой, как в шестнадцать. Ты взрослеешь, но недостаточно, как в восемнадцать или двадцать, чтобы почувствовать давление со стороны родителей, ведь тебе срочно нужно съезжать и заводить свою семью, идти работать и так далее. Тебе просто семнадцать, ты еще не совсем взрослая, но и уже не наивная школьница. Ты можешь дать отпор. Или сбежать, — последние слова Сэм говорит грустным голосом.
Мы некоторое время молчим, затем она задаёт встречный вопрос. Я отвечаю:
— Четыре года. Да, это банально. Но в этом возрасте моя мама была ещё жива. Я до сих пор помню, какими тёплыми были её пальцы, когда она гладила меня по щеке на ночь. Я помню её голубые глаза, которые с любовью смотрели на меня двадцать четыре часа в сутки. Я был её маленьким героем, она любила меня больше всех на свете.
— Что с ней произошло? — Сэм вдруг посерьезнела и внимательно посмотрела на меня. В её взгляде есть капля сочувствия, но и любопытство тоже.
— Мой отец довел её до самоубийства, ровно так же, как твоя мать довела до этого твоего брата.
Не знаю, почему Сэм вообще решила, что её брат погиб из-за матери. Да, она обращалась с детьми, словно тиран и деспот. Она била их ремнём. Ей было плевать на психику своих детей. Но, может, этот парень решил уйти из жизни вовсе не из-за матер?
Выражение Сэм стало настолько холодным, будто она хотела заморозить меня насмерть. Может, зря я вспомнил о её брате? Всё-таки, о плохом не стоит вспоминать.
— Я не хотел тебя расстроить, мы больше не будем вспо… — говорю я, но она меня перебивает.
— Нет. Если человек умер, о нём нельзя забыть, никогда. Даже и пытаться не стоит. Ты можешь спрашивать о брате. То, что произошло —
Я задумываюсь над тем, смогу ли когда-нибудь забыть Джуди? Сэм права — это невозможно… да и неправильно.
— Я раньше любила осень, а теперь она нагоняет тоску, смывает ливнями все мои надежды на светлое будущее, — говорит Саманта, глядя в окно. Может, мы просто повзрослели? В детстве я любил осень. На самом деле, в раннем возрасте я любил многие вещи, которые ненавижу сейчас.
Я заезжаю по тропинке к тому самому месту, где раньше было кирпичное высокое ограждение — оно же и осталось на месте, а вместо дома, к сожалению, лишь ровная поверхность.
— Куда ты меня привёз?
— Здесь умерла моя мать. Здесь погиб мой отец. Здесь я потерял свою девушку.
Кирпичные стены, полусгоревшие деревянные планки и прочий мусор, а затем переводит взгляд на меня. Я останавливаю машину возле ограждения, пожимаю плечами и говорю:
— Смерть у нас в крови.
Она, кажется, ошарашена. Немудрено. Я сам до сих пор в ужасе. До последего надеюсь, может, я сплю, а когда проснусь, Джуди лежит в больнице, после операции на сердце. Мне придётся её навестить. Я увижу её, скажу, что все будет хорошо, и что она умница, пережила такую сложную операцию.
Нет. Это не сон. Лишь пустые надежды.
Хватит мечтать, Кью. Ты уже далеко не ребёнок.
Мы вылезаем из машины и медленно идем по направлению к этой самой поляне. Ветер пытается сдуть нас с ног, сделать так, чтобы мы потеряли равновесие. Сэм цепляется за рукав моего пальто, закрывая половину лица шарфом. Её глаза прищурены, брови нахмурены. Я прекрасно её понимаю, в данный момент мы оба хотим очутиться у камина с кружкой чая в руках.
— Знаешь, у меня идея! — прикрикивает Сэм, пытаясь перекричать ветер. — Вернёмся в машину, ладно?
Нет. Не ладно.
Мы стоим ещё минут пять, она терпит изо всех сил, держит меня за руку, я считаю её героиней. Она стоит на месте, не двигаясь, ради меня, молчит. Ждёт, пока я осмотрю каждый сантиметр земли в этом дворе. Я вырос здесь. В этом доме погибла моя семья. Затем я сжёг дом, но легче-то мне от этого не стало. Когда люди умирают, их закапывают в землю, затем приходят выплакаться на их могилы. Я сжёг дом в надежде, что больше никогда о нём не вспомню. Но даже если у могилы не будет надгробного камня, родной человек всё равно придёт к ней по памяти. Так действуют воспоминания — ужаснейшее бремя, камнем свалившееся на мои плечи. Меня терзают сомнения, я хочу забыть все ужасные вещи, случившиеся в этом доме, никогда не вспоминать о том, как отец избивал меня в детстве, а когда мать заступалась за меня, он бил и её тоже. Хочу забыть, как Джуди умерла на моих руках, окрасив мои ладони в алый цвет. Но воспоминания играют с нами в мрачные и злые игры.
Я наконец решаю развернуться, потащить Сэм за собой и залезть в машину.
— А как же собака? — тяжело дышит она, пытаясь не закашлять. Снимает шарф, греет руки своим тёплым дыханием. Я качаю головой, может, это было глупой затеей? Нам следует вернуться. Найти собаку — значит сыграть в лотерею, где из тысячи билетов нет ни одного выигрышного.
К тому же, я понимаю, что забыл сказать Сэм о местонахождении моей прошлой квартиры во многоэтажном здании. На той крыше я и оставил собаку. Дверь, ведущую туда, не закрыл. Специально. Вдруг собаку найдут. Или она выберется сама, и будет скитаться по улицам до конца своих дней. Всё же лучше, чем смерть.