Его терапия
Шрифт:
Я останавливаюсь на крыльце здания и глубоко вдыхаю. Кажется, сегодня я могу дышать полной грудью без того острого чувства тревоги, сжимающего легкие. Подставляю лицо слабым лучам весеннего солнца и закрываю глаза. Так странно — раньше я была той, кто помогает другим, а теперь сама нуждаюсь в помощи.
— Сделай шаг за раз, Рейвен, — сказала мне сегодня Хантер, когда я разрыдалась посреди сеанса. — Исцеление — это не прямая линия, это запутанный лабиринт, где иногда приходится возвращаться назад, чтобы найти верный путь.
Я укутываюсь плотнее в свой шарф и решаю пройтись до парка. Моя голова все еще иногда
Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Не Лиама — Адриана. Его лицо было изуродовано до неузнаваемости, с заплывшими глазами и кровью, сочащейся из разбитых губ. Хантер называет это посттравматическим стрессом и говорит, что со временем образ поблекнет, но я не уверена. Некоторые вещи, кажется, въедаются в тебя навсегда, становясь частью твоей крови и костей.
Дорожки парка посыпаны мелким гравием, который хрустит под моими ботинками. Я медленно иду, наблюдая, как пробиваются первые робкие травинки сквозь вчерашний снег. Стойкие, упрямые — как Лиам.
Лиам… Моё сердце сжимается от мысли о нём. Его путь к восстановлению далек и мучителен. Три операции на позвоночнике, две на ноге. Адриан изуродовал его с методичной жестокостью человека, потерявшего всякое представление о человечности. Доктора говорят, что Лиам, возможно, никогда не будет ходить, как прежде. Металлические штифты, пластины, бесконечная физиотерапия — всё это стало его новой реальностью.
Я помню первые недели в больнице — бесконечные, наполненные болью и страхом. Я не отходила от его постели, несмотря на собственные травмы и головные боли, которые накатывали волнами, заставляя меня хвататься за стены. Нам обоим нужно было держаться.
Самое сложное было видеть его лицо, когда он осознал, что больше не может встать с постели. Лиам, такой сильный, такой непокорный, вдруг стал уязвимым, прикованным к больничной койке, зависимым от других. Его взгляд в тот момент… Я никогда не забуду этот взгляд — смесь ярости, отчаяния и страха, которую он пытался скрыть за привычным сарказмом.
— Что, стажер, теперь придется тянуть мою тяжелую задницу повсюду? — спросил он, пытаясь улыбнуться.
Я поцеловала его тогда, осторожно, боясь причинить ему еще больше боли.
— Я буду рядом столько, сколько потребуется, — прошептала я. — Мы справимся.
Но даже в тот момент я не знала, правда ли это. Я не знала, как справиться с собственными демонами, которые преследовали меня днем и ночью. Я не знала, как помочь ему принять смерть дедушки.
Когда полиция ворвалась в дом Франсуа Дюбе, и у старика случился сердечный приступ, мир Лиама рухнул окончательно. Дедушку доставили в больницу, но было уже поздно. Основатель «Дюбе Конструкшн» скончался в возрасте 75 лет, так и не узнав, что его подозревают в причастности к старому делу о гибели людей — делу, которое возобновили после предоставленной информации от Майка Харриса.
Я вспоминаю заголовки газет: «Империя на крови: основатель ‘Дюбе Конструкшн’ умер при объявлении о возобновлении расследования».
Когда Лиаму наконец сказали о смерти дедушки, он просто закрыл глаза и отвернулся к стене. Ни слезинки, ни звука — только тяжелая, удушающая тишина. Я не настаивала. Я просто сидела рядом, держа его
Роберт Дюбе, отец Лиама, теперь постоянно находится под следствием. Все активы «Дюбе Конструкшн» заморожены. Империя, которая казалась незыблемой, рушится карточным домиком под напором расследований, свидетельских показаний и документов, которые всплывают одни за другим.
Я сажусь на скамейку и достаю телефон. Два пропущенных звонка от мамы и сообщение от адвоката Лиама. Завтра первое слушание по делу Майка Харриса. Нас обоих вызывают для дачи показаний.
Майк Харрис. Человек, которого Лиам избил до полусмерти и из-за которого попал в нашу реабилитационную группу. Он подал в суд, требуя максимального наказания, особенно теперь, когда семья Дюбе лишилась своего влияния и не может “решить вопрос”, как выразился адвокат.
Я закрываю глаза и массирую виски. Адвокат не теряет надежды на условный срок из-за смягчающих обстоятельств, но я вижу по его лицу, что он не верит в удачный исход. Я готовлюсь к худшему — к тому, что Лиама могут посадить. Эта мысль вызывает такой ужас, что я едва могу дышать. Как он справится с тюрьмой в его состоянии? Без должного медицинского ухода, без физиотерапии, без…
Я заставляю себя дышать. Вдох-выдох. Так, как учила Хантер. Не забегать вперед. Решать проблемы по мере их поступления.
Неделю назад я вернулась к учебе. Странное чувство — сидеть в аудитории, слушать лекции о психических травмах, когда твоя собственная травма кровоточит и гноится. Я взяла дополнительные занятия, чтобы наверстать пропущенное, но часто ловлю себя на мысли: смогу ли я когда-нибудь стать хорошим психологом? Как я могу помогать другим, если не могу помочь себе?
Приступы паники накатывают неожиданно. Сердце начинает бешено колотиться, воздуха не хватает, и мир сужается до крошечной точки. В такие моменты я использую техники, которым научила меня Хантер — пять вещей, которые я вижу, четыре, которые могу потрогать, три, которые слышу, две, которые чувствую по запаху, и одна, которую могу попробовать на вкус. Медленно, шаг за шагом, возвращаюсь в реальность.
Иногда у меня случаются истерики — внезапные, неконтролируемые. Я могу разрыдаться в супермаркете, увидев человека, похожего на Адриана, или услышав резкий звук, напоминающий удар. В такие моменты я ненавижу себя за слабость, но Хантер говорит, что это нормально, что моему телу нужно выпустить страх и боль.
Я решила закончить учебу, несмотря ни на что. Два года — не так уж много, если подумать. А потом… потом буду решать. Возможно, мне не суждено быть психологом. Возможно, мой путь лежит в другом направлении. Но пока я должна двигаться вперед хотя бы потому, что остановиться — значит позволить тьме поглотить меня целиком.
Мои отношения с мамой за эти три месяца вышли на совершенно новый уровень. Ужас происшедшего словно разбил стеклянную стену, между нами. Я наконец нашла силы поговорить с ней о ее алкогольной зависимости — прямо, без обиняков, без страха причинить боль. Потому что видеть, как она медленно убивает себя, стало больнее, чем любая сложная беседа.
Я помню тот вечер, когда я приехала к ней с распечатками об анонимных центрах реабилитации.
— Мама, нам нужно поговорить, — сказала я, садясь напротив нее на обшарпанный диван.