Его терапия
Шрифт:
— Рейвен, — крикнул он, когда его уже уводили. — Не смей реветь! Слышишь?! Считай это моими каникулами, малыш!
Двери за ними закрываются. В этот момент мои колени подкашиваются, и я падаю на скамью. Меня трясет. Дышать невозможно. Я представляю его в тюремной камере, его, с еще не зажившими ранами. Его, который спас меня и заплатил за это своей свободой.
Люди вокруг меня говорят, что-то спрашивают, фотографируют. Я ничего не слышу, ничего не вижу.
Три года. Как я проживу их без него? Как он проживет их без меня? Но где-то глубоко внутри пульсирует мысль — мы выдержим.
И я ему верю.
Эпилог
2,5 года спустя
Под слепящим августовским солнцем я стояла, опираясь на машину. Мои глаза, спрятанные за огромными солнцезащитными очками, не отрывались от массивных ворот исправительного учреждения.
Два с половиной бесконечные года. Девятьсот двенадцать дней без него рядом. Да, были короткие свидания, но разговаривать через стекло по телефону, видеть его, но не иметь возможности прикоснуться — это была особая форма пытки. Как смотреть на воду в пустыне, но не иметь возможности напиться.
Охранники лениво прохаживались у ворот, безразличные к моей внутренней буре. Для них это был просто очередной рабочий день. Для меня — день, который я ждала два с половиной года.
Жара подчеркивала запах асфальта и сухой травы. Я поправила платье — светло-голубое, с открытой спиной. Волосы я распустила, хотя они и липли к шее от пота. Лиам всегда говорил, что любит видеть меня с распущенными волосами.
Я нервно перебирала ключи в руке, металлический звон успокаивал. За время его отсутствия многое изменилось. Я закончила колледж, прошла интенсивную практику в психиатрической клинике, работая с пациентами, пережившими травму. Ирония судьбы — я лечила в других то, что еще не до конца зажило во мне самой.
Все это время я жила в его пентхаусе. Огромная квартира с видом на город казалась невыносимо пустой без его присутствия, без его язвительных комментариев о моих кулинарных экспериментах, без звука его шагов, без запаха его одеколона. Но я не могла заставить себя переехать — здесь было слишком много воспоминаний о нас, слишком много его.
Автомастерская Лиама не закрылась — его друзья Эшер и Себастьян взяли управление на себя. Они же присматривали и за мной, хотя я не нуждалась в няньках. «Ты — сокровище Лиама, Рейвен, — сказал однажды Себастьян, заехав проверить, как я. — А мы бережем то, что ценно для него».
Мама… После всего случившегося она наконец-то взяла себя в руки. Мой арест, потом суд над Лиамом — это стало для неё катализатором. Она прошла через реабилитацию от алкоголизма, я ездила с ней на каждую встречу группы поддержки. Удивительно, но её не только восстановили в больнице — её повысили до заведующей отделением неотложной помощи. Видимо, жизненный опыт и искреннее раскаяние сделали ее лучшим специалистом. В её жизни появился Маркус — кардиохирург из соседнего отделения, спокойный, надежный мужчина, который смотрел на неё так, будто она была самым драгоценным
Самым странным поворотом была встреча со Скарлетт шесть месяцев спустя после ареста Лиама. Потеря ребенка что-то сломало в ней, а может, наоборот, исправило. Она просила прощения со слезами на глазах, говорила, что поняла, как была одержима, как ревность и чувство собственничества превратили её в монстра. Она стала очень религиозной — крестик на шее, Библия в сумочке, регулярные посещения церкви.
Я не сказала ей, что прощаю. Но я дала понять, что больше не держу зла. Что-то внутри меня просто отпустило. Вскоре после этого она уехала в Ванкувер — начать с чистого листа, где никто не знал о её прошлом.
Кошмары, преследовавшие меня после всего случившегося, постепенно отступили. Я научилась ценить простые вещи — тишину утра, вкус кофе, смех друзей. Научилась жить с пустотой, оставленной смертью брата и отца. Перестала винить себя за то, что осталась жива.
Звук металлического лязга ворот вырвал меня из моих размышлений. Я выпрямилась, сердце забилось где-то в горле. Время растянулось, как жевательная резинка.
И вот он. Лиам вышел из ворот, щурясь от яркого солнца, с небольшой сумкой через плечо. Внешне он почти не изменился — все те же широкие плечи, тот же гордый поворот головы, та же уверенная походка. Только стрижка короче, да новые морщинки в уголках глаз. И что-то еще — некий вес в его присутствии, словно внутри него стало больше стали.
Он увидел меня, и его лицо, казавшееся суровой маской, раскололось в улыбке — ослепительной, настоящей. Я сорвалась с места, не осознавая, что делаю. Ноги сами несли меня к нему.
Мы столкнулись на полпути, и его руки — такие знакомые, такие родные — обвились вокруг меня, поднимая над землей. Запах его кожи, его дыхание на моей шее — все это ударило по чувствам так сильно, что я едва не потеряла сознание.
— Говорил же, это были всего лишь каникулы, — пробормотал он мне в волосы своим хрипловатым голосом, тем самым, который снился мне каждую ночь.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза — темно-серые, как грозовые облака, пристально изучали меня, словно он тоже боялся, что я исчезну.
— Отвези меня домой, Рейвен, — выдохнул он, прижимаясь губами к моему уху. Его голос стал ниже, интимнее. — И лучше делай это быстро, потому что два с половиной года — это чертовски долгий срок воздержания даже для святого, а я, как ты знаешь, далеко не святой.
Его рука скользнула по моей спине, оставляя за собой дорожку мурашек.
— Если мы не окажемся в постели в ближайшие полчаса, я за себя не отвечаю.
Жар разлился по моему телу, и я почувствовала, как пересыхает в горле. Все эти годы ожидания, тоски, все наши несбывшиеся желания внезапно обрушились на нас с новой силой.
— Тогда нам лучше поторопиться, — ответила я, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Мы добрались до машины, не размыкая рук. Впереди была ночь воссоединения, ночь, которую мы оба ждали слишком долго.
Это было больше, чем просто возвращение домой — это было возвращение к жизни.