Эхо Непрядвы
Шрифт:
– Дарья, это сам господь привел тебя на мою дорогу.
– Матушка Евдокия Дмитриевна, как же ты, не оправясь да с этакой крохой, в дальний путь решилась?
– Што делать, милая? Бросили нас мужья, самим искать их надобно. – Улыбнулась мокрыми глазами. – Да вот небо сжалилось надо мной, послало такую славную попутчицу.
Длинные Дарьины ресницы удивленно вскинулись.
– Я ж на час в храм пошла – куда мне в дорогу? Што на мне – то и со мной.
– Дочка с тобой – и ладно.
– Не могу я, государыня. – Дарья растерялась. – Хозяйство там… Аринка… Олекса Дмитрии,
– А мы сейчас гонца пошлем. Ты в чьем доме поселилась? – Дарья пыталась что-то возразить, но Евдокия строго сказала: – Не забывай, Дарья Васильевна, кто я. Велю ехать.
Молодая женщина опустила голову. Дочка ее, укачанная мягким ходом возка, уже спала на коленях матери. Княгиня пересела к Дарье, прижалась к ее плечу мягкой грудью, обняла:
– Дурочка ты моя. Какой от тебя прок в осаде с ребенком? К мужу везу, к Васильку твому – радость-то будет витязю.
Дарья всхлипнула, Евдокия погладила ее по голове:
– Спасибо, моя серебряная, что встретилась. Ведь все – как есть все боярыни поразбежались. Отныне возле сердца держать тебя стану.
– Аринку жа-алко, – хлюпнула носом Дарья.
Поезд уже миновал посад, мчался берегом неглинского пруда. Евдокия высунула из окошка руку, подала знак, чтобы приблизился кто-нибудь из дружинников.
…Едва концевая стража княгини скрылась под сводом крепостной башни, из боковых проемов появились вооруженные ополченцы и скрестили бердыши.
– Дорогу владыке! – крикнул передний дружинник митрополита. Бердыши не шевельнулись.
– Вертай к Никольским – тамо пущают лататошников! – рявкнул детина со светлой кудрявой бородой.
– Ослеп, окаянный, не вишь, кто едет?
– Мне все едино – не велено здесь пущать. Вот кабы с энтой стороны! – Детина, ухмыляясь, стал чесать деревянным гребнем свою роскошную бороду.
Дружинник схватился было за меч, тогда воротник, бросив привязанный к поясу гребень, стиснул бердыш обеими руками:
– Эй, человече, не шуткуй! Вольному казаку Гришке Бычаре терять неча, окромя головы.
Усевшийся в возке Киприан откинул полог, встал, строго оглянулся. В его дружине тридцать мечей, но не прорываться же силой. Сдержанно сказал:
– Пусть начальника позовут.
Постучали в стену башни, скоро из боковой двери вышел пушкарь Вавила. Увидел владыку, смутился, отвесил поклон.
– Вели им освободить ворота, – потребовал начальник дружины. Вавила дал знак воротникам, потом смело глянул на Киприана:
– И ты, святой владыка, бросаешь народ в такой час?
Кровь кинулась в лицо Киприану, проклятья готовы были сорваться с уст, но лишь дрогнула рука, сжимающая тяжелый самшитовый посох.
– Нечестивец! – крикнул начальник дружины. – Кого допрашиваешь, как посмел?
– На то и поставлен, штобы спрашивать.
– Распустились, псы чумные, дорвались до власти! Ужо воротится государь, он вам покажет!
– Кому покажет, а кому и откажет. Езжайте, покуда ворота отворены. Да метлу бы прицепили, што ль, сзади.
Киприан скрылся в возке. Его била дрожь, руки сводило на посохе – так бы и ткнул острием в разбойничье
Язычники проклятые – все язычники с их нынешним князем! Триста уж лет Христу молятся, в церкви ходят, а верят в леших, водяных, русалок и прочую нечисть, богу кваса и домовым втайне приносят подношения. На святые праздники поют поганые песни о своем Яриле и Перуне, пророка Илью и святого Георгия со Сварогом путают, великомученика Власия – с Белесом, и нет апостола либо иного христианского святого, коего бы не подменяли они в мыслях языческим демоном. В постные дни тайком жрут скоромное, дуют меды и брагу, с бабами грешат на ложе, а после каются с таким видом, будто их к тому принуждали силой.
Вчера в храме Иоанна Лествичника смотрел он книги и пергаменты, свезенные из подмосковных церквей. И что же нашел среди богослужебных списков, апостольских учений, заветов и наставлений столпов православия? Попадались там воинские песни и повести, где слова нет о Христе-спасителе и святой троице, но в каждой строке поминаются языческие божества, славятся демоны стихий и герои языческих времен, воспеваются златовласые девы, подвиги ради их благосклонности и человеческой гордыни. И бывальщины попадались такие, где не только что князь, но и смерд выступает героем, почти равным богу. Больше всего потрясла Киприана ветхая скрижаль с непонятными языческими знаками, и волосы дыбом встают от одной лишь догадки – что там может быть написано. Раз берегут ее, значит, кто-то и читает, а возможно, переписывает?
Да пусть уж татары сожгут адскую скверну вместе с опоганенными храмами!
Великий Спас, ты прости невольное пожелание, пропусти мимо ушей. Ты читаешь на дне души человеческой, и разве желает Киприан несчастья этим людям, как бы ни были велики их грехи! Невольно творят они зло себе, как творят его несмышленые дети. Избавь, господи, от беды их – останови, устраши хана, яви ему лик свой во всей грозе. И клянется тебе грешный митрополит Киприан – своими руками спалит он нечистые пергаменты, воротясь в Москву, неустанными трудами, непримиримостью и проникновенным словом станет выжигать липкую паутину язычества в душах своей паствы – ради ее спасения.
Московские воротники не ведали о бурях в душе владыки, занимало их более приземленное.
– Возы-то эвон какие наворотил, – заметил младший. – Опростать бы, как у всех прочих.
– Пущай везет, не свое небось, церковное, – отозвался бородач, назвавшийся Бычарой. – И без того как бы не проклянул – владыка все ж.
– Владыка – за юбкой княгинюшки нашей вяжется.
– Ты не забрехивайся, молокосос. Третий лишь день, как разрешилась она от бремени. Страх одолел владыку, государыня отъезжает – и он не стерпел, побег следом.