Эхо Непрядвы

Возовиков Владимир Степанович

– Гля-ко! – удивился Додон. – У березы-то лист березовай, а у рябины – рябиновай. Нынче зелены, а по осени изжелтеют. Надо ж!

Впервые в этот день воины громко расхохотались.

Ночью, с привала на лесистом холме, отряд увидел в московской стороне великое зарево.

VII

Где-то на лесных распутьях Остей разминулся с великой княгиней, и встречи с ордынскими отрядами тоже избежал, хотя слух о проезде

молодого князя в Москву быстро разлетелся по окрестностям, и кое-кто из служилых, снарядившихся в Переславль, поворачивал коней к Белокаменной. Рано утром въехал Остей в пустой посад. Мост Фроловской башни не был поднят; серый в яблоках скакун князя ступил на деревянный настил, и тотчас вверху, между зубцами, явились головы стражников.

– Отворяй! – гаркнул молодой свитский боярин. – Князь Остей от великого князя Донского.

Бесшумно сдвинулся, пополз вверх, внутрь башни, полуаршинной толщины железный затвор ворот; князь, пригибаясь, въехал в Кремль. На бесхитростном лице его отразилось изумление.

Какие только картины смуты, общего настроения и бедствий не являлись ему в пути! В забывчивости он хватался за меч, готовый самолично рубить головы татям, смутьянам, грабителям боярских домов и осквернителям храмов, искал пламенные слова, которые бросит в толпы обезумевших людей, покинутых боярами. И вот он в Кремле.

Быстрый глаз князя примечал множество ратников на стенах и в стрельницах башен, поднятых его появлением, там и тут торчали алебарды, копья, плоские лезвия русских рогатин. Изнутри к стенам приставлены широкие ступенчатые лестницы из свежих плах, еще видны сметенные в кучи щепа и стружки, тут же громоздятся поленницы дров, стоят бочки смолы и котлы с водой, возвышаются груды отесанных камней и ядер из тяжелой свинцовистой глины, связки метательных копий. Вблизи «опасных» стен – по восточной, северной и северо-западной стороне – сооружены фрондиболы – метательные машины упрощенного типа в виде колодезного журавля, способные бросать через стены пудовые камни и целые мешки ядер. Кремль едва просыпался. На площадях, на перекрестках улиц слабо чадили костры, возле них, опираясь на копья и алебарды, подремывали стражники. На подворьях, заставленных телегами, женщины разводили под таганами огонь, поскрипывал колодезный журавель, из-за оград доносились шорохи молочных струй и повизгивание голодных поросят. На всадников не обращали внимания, лишь один из ополченцев у костра спросил: «Откуль, витязи?»

Жаль чего-то стало Остею. И радовался, что видит крепость устроенной, а словно обманули его. Не потребовалось от Остея немедленных подвигов во спасение великокняжеской столицы, толпы не валили ему навстречу, не звонили колокола, не шли попы с хоругвями и святыми реликвиями. Народ спал – в боярских и купеческих домах, в клетях, житницах и амбарах, приспособленных для жилья, спал в шатрах и прямо среди подворий, благо стояла теплынь, – спал и не чуял близости спасителя. Остей вдруг заволновался: не придется ли ему, посланцу государя, доказывать свое право возглавить оборону, назначать и смещать начальников, вести переговоры с Ордой?

Дядя, Дмитрий Ольгердович, сказал ему на прощание: подобной чести иной князь во всю жизнь не дождется, – Остей же с радостью послужил бы Донскому в чистом поле, командуя даже сотней, а эту честь уступил дяде. Но Дмитрий Ольгердович

мечом и преданностью давно уж выслужил у московского государя немалый удел, Остею же надо еще заработать свой хлеб. И княжеский хлеб нелегок, если ты не получил готового наследства. В Литве смутно. Многочисленные сыновья Ольгерда – родные дядья Остея – грызутся за каждый городок и клочок земли. От отца, владеющего бедным Киевским уделом, не разживешься, да Остей и не единственный сын. Идти на службу к западным государям тому, кто крещен в православии, – значит, заранее обречь себя на изгойство. На Руси он свой.

Если Москва падет, Остея ожидает гибель, хуже того – мучительный ордынский полон. Но если Москва выстоит, слава его сравняется со славой дядей Андрея и Дмитрия – куликовских героев.

У великокняжеского терема вооруженный привратник, увидев Остея в сопровождении бояр, согнулся в поклоне.

– Милости просим, государи. Хоромы пусты и конюшни – тоже, всем хватит места. Я счас конюхов кликну.

– Где воевода ваш? – строго спросил Остей, спешиваясь.

– Адам, што ль? Дак он стоит в дому князя Володимера – там все начальные. А государев терем велено не заселять на случай чего да штоб не попортили утвари.

Прозвонили к заутрене. Князь решил не торопить события, занялся размещением дружины, но в ворота скоро вломились горожане в кольчугах, кафтанах, епанчах, все до одного опоясаны мечами, за голенищами – длинные ножи, на поясах у кого праща, у кого железная булава. Передний детинушка средних лет, скинув богатую кунью шапку, поклонился князю в пояс, звучно заговорил:

– Слава всевышнему, дождались сокола. Примай, Остей Владимирыч, крепость, ослобони от тяжкой заботы.

Остей улыбнулся с облегчением:

– Ты уж и рад… Адам-суконник, я не ошибся?

– Не ошибся, государь, – уж как рад, словом не сказать.

– Ладно, воеводство приму – на то воля великого князя Донского. Но тебя, Адам, с твоими подручными не ослобоню от дела. Как мне без помощников? Бояр-то, почитай, нет у меня.

– Э, государь, – ответил темнолицый человек с клешневатыми руками не то бронника, не то кузнеца. – Был бы князь – бояре сами найдутся.

Остей свел белесые брови. Сдержанно спросил:

– Что о татарах слышно?

– Да уж в зареченской стороне показывались их дозоры. Большое войско будто на Пахре. Олекса Дмитрия вечор сам пошел в сторожу, ждем с часу на час.

Клешнерукий вдруг со смехом прогудел:

– Што я говорил! Эвон, князь, бояре подваливают!

Сначала в воротах появились сразу три черные рясы монастырских настоятелей, во главе шествовал рослый архимандрит Симеон. За святыми отцами – толпа боярских кафтанов, шуб и шапок, оружные отроки и челядины.

– Глядите: великий боярин Морозов!

– Чудны, господи, дела твои: то ни единого воеводы в Белокаменной, то сразу три! – хохотнул клешнерукий.

– На готовенькое вороньем летят, – заметил другой.

Монахи наперебой благословляли князя, он, кланяясь им, с удивлением поглядывал на Морозова.

– Здоров ли государь наш, Димитрий Иванович? – загудел тот хрипловатым голосом.

– Здоров, – сухо ответил Остей. – А ты, боярин, будто занедужил?

– Одолело меня лихо проклятое, да миловал бог. В Симоновском ко святым мощам приложился, а ныне спешу принять службу, на меня возложенную государем.