Эхо Непрядвы
Шрифт:
– То-то – следом. Уж замечено: князь в отъезд, а он – в терем ево, коло княгини трется. Чей ишшо приплод?
– Я те вот как тресну по башке бердышем! – рассердился Бычара. – Святая она, все знают. К черноризцам душой льнет, оне и пользуются ее добротой для выгод своих. А слухи эти нечистые враг сеет – штоб государю досадить, с женой развести, с родичами ее поссорить.
– Ты-то почем знаешь? – Младший покосился на бердыш соседа.
– Знаю поболе твово. Ты небось воробьев гонял, когда я в ополчении ходил с князем на Бегича, а после – на Мамая.
– Иде он нынче, князь-надежа? – вздохнул младший. – Жану вон и то кинул.
– Надо
Снаружи привалила новая толпа беженцев, и воротники прервали разговор. Если бы их слышал Киприан, наверное, не удержался бы – проклял.
…На берегу Яузы дружину княгини догнал воин митрополита и просил подождать – владыка хотел проститься. Евдокия велела высадить детей, подъехавший Киприан благословил их, перецеловал в головы. Сунул княгине в руку обернутую шелком шкатулку: «Для Василия». Лицо его смягчилось, огонь в глазах пригас.
– В Тверь поеду, попробую Михаила и новгородцев к Москве склонить. А поможет бог – и Литву подниму на помощь.
– Награди тебя господь, святой владыка, за доброту к нам. – Евдокия опустилась на колени, прижалась холодными губами к святейшей руке. Киприан смутился, осторожно помог ей встать, глянул в мокрые серые глаза:
– Благослови тебя Христос, голубица. Деток береги.
Шагнул было к возку, обернулся, пожесточал лицом:
– Митрию мое благословение передай. Не слушал он меня прежде – пожинает ныне, что сам посеял. Может, теперь послушает? Ехать ему надо, не мешкая, навстречу хану.
Лицо Евдокии помертвело, Киприан нахмурился, повторил:
– Ехать, не теряя часа! Хан покорности ждет, покорную голову он не отрубит. Тохтамыш хитер, себе убытку не захочет. Для его гордыни покорившийся князь Донской – предел вожделений, знамя, коим он станет повсюду трясти. Условия ханские теперь будут жесточе, а торговаться с ним уже поздно – сами виноваты. Но за голову свою пусть не страшится великий князь.
– Скажу, отче, – едва прошептала княгиня.
Тронулся владычный обоз, мамки и няньки расхватали детей, а Евдокия стояла недвижно, глядя на удаляющийся поезд. Красный стал покашливать, потом негромко напомнил:
– Пора, государыня. До ночи нам хотя бы успеть в Берендеево.
В возок Евдокия садилась с сухими глазами. Взяла на руки сына, молча покачивала, глядя в окно на мелькающие сосны.
– Нет! – сказала вслух кому-то невидимому. – В Орду не пущу!
Шесть, а то и семь поприщ считают странники до Переславля, у того же, кто путешествует на выхоленных лошадях, поприща иные. Однако новорожденный требовал ухода и покоя, часто ехали шагом и нескорой рысью, останавливались в попутных селениях, и лишь на четвертый день пути, усаживая княгиню в возок, Владимир Красный весело сказал:
– Ну, матушка-государыня, нынче пополудни увидим Димитрия Ивановича.
– Плюнь чрез плечо, боярин, – посоветовал старый дружинник, но Красный не был суеверным, ибо ни враг, ни смерть пока не смотрели ему в лицо и жизнь не ловила его в липкие тенета и волчьи ямы людского коварства. Он озорно подмигнул Дарье:
– И ты готовь губки. Поди-ка, отвыкла? Может, со мной испробуешь, штоб не осрамиться?
Дарья сердито сдвинула брови, княгиня улыбнулась:
– Ты, Владимир, пошли вперед гонца к Тупику за разрешением.
– Уволь, государыня, мне моя голова пока не тяжела.
– Тогда неча и дразниться.
Чем
Пригревало солнышко, дух от влажной земли и лесной прели сладко дурманил голову, дети спали в возках, княгиня и спутницы ее дремали на мягких подушках под мерный топот, конское фырканье и журчание колес по оплотневшим после дождя пескам; стали подремывать воины в седлах и ездовые. Дорога выбежала на сжатое ржаное поле, у края его стояло несколько суслонов, видно прихваченных дождем и оставленных сушиться; деревенька пряталась где-то за перелесками. Золотистая жнива со следами копыт и колес навевала покой, молодому начальнику дружины с трудом верилось, что в трех конных переходах люди со стен Кремля в тревоге смотрят в полуденную сторону, где облака перемешались с дымом горящих сел. Кто-то из дружины завел на просторе песню:
В ясном тереме свеча-а горит,Жарко, жарко воскоярова…Владимир незаметно подхватил:Жалко плакала тут де-евица,Жалко плакала красавица…С дружины смыло снулость, уже целый хор грянул:
Ты не плачь-ко, наша умница,Не тужи, наша разумная:Мы тебя ведь не в полон даем…Пронзительный долгий свист прорезал хор дружинников, Владимир, оглядываясь, услышал глухой топот. По боковой дороге, впадающей в тракт, плотной колонной мчались какие-то всадники. Приземистые мохнатые кони, квадратные люди в серых кожах, руки обнажены по плечо; острые высверки стали ударили в глаза.
– Орда! – крикнул пожилой десятский и звонко стегнул плетью переднюю лошадь в упряжке. – Гони!
Четверка рванула галопом с места, послышались женские крики, легкий возок подпрыгнул и наклонился, но бешено растущая скорость удержала его на колесах. Вражеский отряд стремительно набегал, совсем близко из кустов вынырнул верховой степняк, визжа и крутя над головой саблю, поджидал своих. Красный рвал меч из ножен, разворачивая коня, но уже понеслись последние повозки, уныривая под низкие кроны сосен, и сгрудившиеся дружинники ринулись вслед, увлекая боярина.
– Назад! Держать орду! – кричал Владимир, махая вырванным наконец мечом.
– Не дури, боярин, их боле сотни! – Десятский скакал стремя в стремя, то и дело оглядываясь. – Счастье – в хвост вышли!
Словно грозный сон застал Красного посреди дороги: тот же лес вокруг, то же ласковое солнце над ними, тот же грибной ветер бьет в ноздри, а по пятам молча, как волки за добычей, гонятся ордынцы. Второй день дружинники не надевали броней, щиты и копья тоже везли на телеге. Если случится сеча, будет трудно. А она случится – до Переславля добрых пятнадцать верст или больше, запряженные кони начнут выдыхаться, да и у всадников нет заводных. Враг, поди, и не чует, какая добыча плывет ему в руки, – тогда есть надежда, что отстанет, если бросить ему последнюю повозку с дорогими бронями дружинников. Но вдруг он охотится за княгиней?