Эхобой
Шрифт:
— О, не переживайте, — сказала Лина, пока все остальные в комнате с интересом следили за разыгравшейся драмой. — Я ухожу.
Но прежде чем раствориться в воздухе, она обратилась ко мне:
— Открой глаза, девочка. Открой глаза.
И она исчезла.
— Хорошо, — сказала Кандрисса. — Продолжим.
Дядя Алекс посмотрел на меня:
— Одри, ты в порядке?
— Джелани Обуромо, — представился мужчина из первого ряда. — «Дом и робот». Простите за прямоту, но вы видели, как Алисса убивала ваших родителей?
Ответ стоил мне огромных усилий:
— Когда это произошло, я была в капсуле, но потом видела запись.
— Как вы думаете, почему это случилось? — не унимался журналист. — Как по-вашему, почему у Алиссы произошел сбой?
— Я… Я не знаю… — тут в памяти всплыла картинка. — Она назвала чье-то имя. Она сказала: «Розелла».
— Розелла? — выдохнули разом человек пять, не меньше.
— Убив их, она сказала: «Розелла». Я не знаю, кто это такая…
Симуляция снова перешла в режим стоп-кадра. Я увидела, что дядя с беспокойством смотрит на меня.
— Похоже, тебе все это дается слишком тяжело. Мне очень жаль. Но тебя однозначно травмирует эта ситуация. Думаю, на сегодня хватит. Тебе пора покинуть конференцию… Мы с Кандриссой и сами справимся.
— Но…
И вдруг оказалось, что я разговариваю с пустотой. Я сидела в темной капсуле, со считывателем мыслей на голове, и понимала: кем бы или чем бы ни была эта «Розелла», мой дядя знал о ней и ему было что скрывать.
ГЛАВА 6
Выйдя из капсулы, я решила остаться в своей комнате. Слезы катились по щекам, меня трясло. Я сидела и прислушивалась к отдаленным выкрикам очередных манифестантов, которые митинговали где-то около Зоны Возрождения. Смотрела в окно на вращающуюся сферу и голубой логотип в виде замка с тремя башнями.
Подо мной, внизу, оружейная комната. Можно взять позитрон, направить на себя и превратиться в ничто. Мрачная мысль. Я попыталась выгнать ее из головы.
Попробовала почитать книги по философии — раньше они всегда мне помогали, но не в этот раз. Может быть, потому что я взялась за Платона — древнего философа, труды которого я собиралась изучать в Оксфорде. «Иногда даже справедливость приносит вред».
Можно ли сказать, что я в такой же ситуации?
Стоило ли бороться за справедливость, если родителей уже не вернуть? И вообще, что такое справедливость? Единственное, чего мне по-настоящему хотелось, так это жить в мире без Эхо. Я никогда не смогу чувствовать себя спокойно, зная, что эти машины всегда где-то рядом — как сейчас в доме у дяди Алекса. Машины, которые могут убивать.
Я подошла к окну. Посмотрела на водосток. Он был в полном порядке. В ту ночь, когда Дэниел карабкался к моему окну, он пытался добраться до меня. Я очень сомневалась, что он должен был выполнить какую-то работу.
С этими мыслями я вышла из комнаты. Пару мгновений постояла у лестницы, прислушиваясь, нет ли поблизости Эхо.
И тут мне на глаза попалась одна картина. Я сразу ее узнала.
Ночь, старинная улица освещена фонарем, которых уже лет двести никто не видел. Но небо над улицей не темное, а голубое, залитое солнцем, с облаками, похожими на сахарную вату. На картине одновременно изображены ночь и день. И это не Пикассо и не Матисс. Она написана художником, которого звали Рене Магритт. «Империя света», любимая мамина картина. Интересно, знал ли об этом дядя Алекс? Может, и знал. А что, если он получал какое-то извращенное удовольствие, покупая вещи,
Я посмотрела на свои руки — они все еще дрожали. Конечно, проще всего вернуться в комнату и надеть нейродетекторы. Но я этого не сделала. Я хотела и дальше чувствовать страх. Хотела оставаться собой. А еще я хотела увидеть дядю Алекса и спросить его, глядя в глаза, почему он заставил меня снова пережить этот ужас. Хотя я и понимала, что, скорее всего, он повторит то же, что сказал на виртуальной пресс-конференции.
— Дядя Алекс? — позвала я. — Дядя Алекс, где вы?
Я услышала чьи-то шаги. Кто-то бежал из его офиса по лестнице. Это была Кандрисса. Она сосредоточенно отдавала мысленные команды с помощью ментального провода и встрече со мной явно не обрадовалась.
— Я ищу дядю.
Она подошла ко мне и заговорила тихо и холодно:
— Понимаешь ли ты, сколько у него важных дел? Какая ответственность лежит на его плечах?
— Конечно, понимаю.
— Он не будет всю жизнь нянчиться с крошкой-племянницей.
Я сердито смахнула слезу.
— Я об этом и не прошу. Нянька мне не нужна. Мне уже пятнадцать.
С улицы донесся шум. Опять протестующие…
На этот раз голоса раздавались ближе. Я вспомнила, как дядя рассказывал о том, как манифестанты пытались прорваться в дом. Я осмотрела холл. Дорогую мебель. Нанообои, деревья на которых медленно покачивались на ветру, мягкий ковер, произведения искусства. Все вокруг отличалось от мира снаружи. Мира, полного озлобленных людей, у которых очень мало денег и которые потеряли работу, потому что их заменили Эхо.
— Твой дядя очень добр. Даже чересчур добр для человека, занимающего такое положение. Он пытался все уладить с твоим отцом, предлагал ему деньги. Ты знала об этом? Два года назад. Миллион союзных долларов! Однако твой отец был настолько эгоцентричен, что отказался.
Я не знала, правду ли она говорит, и снова заплакала. Заплакала по-настоящему, как пятилетняя девчонка. И сделала это перед последним человеком на Земле, которому хотела бы показать свои слезы. Но она все-таки вытащила носовой платок из заднего кармана брюк. Может, она была права — я и есть ребенок? Большой пятнадцатилетний ребенок. Кандрисса протянула мне платок.
— Вот, возьми. Не волнуйся, он сделан из ткани с наночастицами и очищается автоматически. На нем не выживет ни одна бактерия.
Я взяла платок.
— Спасибо.
— Твой дядя внизу. Но на твоем месте я бы дала ему побыть одному. Видишь ли, он немного расстроен.
— Расстроен?
— Да, из-за тебя. Из-за того, как ты вела себя на пресс-конференции.
Я почувствовала, как во мне поднимается злость.
— Я не сделала ничего плохого — просто рассказала, что чувствую. И могла бы еще много чего рассказать, если бы меня оттуда не выкинули.
Кандрисса сурово смотрела на меня, а в ее глазах, затемненных ментальным проводом, мерцали отблески крошечных отрывков текстов из ее информационных линз.
— Как ты не можешь понять?! Твоя история должна быть четкой и понятной. И ты не должна рассказывать журналистам то, что в эту историю не укладывается. Забудь, что сказала Алисса. Это не имеет никакого отношения к делу. Журналисты — идиоты. Половина из них выступает против всего, что делает твой дядя. И они разжигают протестующих, большинство из которых — террористы.