Ёкай
Шрифт:
– Ага… – невролог пожевал губами. – А где живёте?
– В Ясенево.
– Ого! Так, следим за молоточком. И что же вы, из Ясенево… Встаём прямо, ноги вместе, глазки закрываем, руки вперёд и приседаем. Из Ясенево аж на Тульскую к нам поехали? Да ещё пешком… Очень хорошо, ещё раз.
Соня послушно присела ещё раз.
– Я там снимаю. А прописана у папы, в соседнем районе. Вот по прописке и…
– Понял вас. Не открываем глазки, касаемся носа средним пальцем руки. Ага. Ну, понятно. Очень хорошо. Садитесь.
Девушка села, чувствуя себя слегка растерянной и голой
– Головные боли не мучают? Головокружения?
Соня покачала головой:
– Нет, ничего такого нет.
– Значит, – врач дежурно улыбнулся. – Всё у вас будет хорошо. Да и уже хорошо. Никаких поводов беспокоиться я не вижу. Через месяц можете зайти к моей коллеге в своей поликлинике, но это если будете волноваться. Пока могу сказать, что восстановились вы неплохо. Даже отлично восстановились. Как новенькая!
– Хорошо, спасибо!
Соня улыбнулась, обрадованная, во-первых, словами доктора, а во-вторых тем, что приём закончился быстро. Она уже положила ладонь на дверь кабинета, когда врач неожиданно её окликнул:
– София!
– Да?
Мужчина прикусил губу и поболтал в воздухе карандашом.
– Простите, я в записи вашего врача заглянул. Она у вас там кое-какие вещи перечислила, которые могут привести к осложнениям. Я хотел узнать…
Он неопределённо помахал в воздухе рукой.
– Это… – Соня прикусила губу, но быстро продолжила: – Это детское в основном. У меня были в детстве проблемы. Бессонница, га… – девушка сглотнула. – Галлюцинации.
– Ясно, – врач кивнул, не изменившись в лице. – Сейчас с этим всё хорошо?
Соня вспомнила старуху перед поликлиникой, и как она приняла чёрную сгорбленную фигуру за мертвеца. Вспомнила гниль, расцвечивающую бледную дряблую кожу.
– Да, всё хорошо. Всё давно уже прошло.
– Тогда проблем нет! – сказал врач чуть громче, чем следовало, и продолжил беззаботным тоном: – Просто решил спросить на всякий случай. Ну, понимаете.
– Да-да. Спасибо, всё хорошо.
Соня потопталась на месте, размышляя, уходить ей или нет, и доктор пришёл на помощь:
– Как выйдете, позовите следующего, пожалуйста.
Спускаясь вниз по щербатой старой лестнице, удивительным образом избежавшей панельно-пластикового ремонта, и принимая лёгкую ветровку из рук пожилой гардеробщицы, Соня начала повторять незамысловатый мотивчик, напетый неврологом. Напряжение, возникшее после встречи с Екатериной Меркуловной, постепенно отпускало. Она даже обругала саму себя за излишнюю эмоциональность. Подумаешь, встретила человека из прошлого! А чего ещё ждать в районе, где прожила всё детство? И потом, её эта встреча н к чему не обязывает. Можно вообще выкинуть бабку из головы и поехать домой, в кафе с подружками, да куда угодно. Она даже достала из кармана телефон, намереваясь позвонить кому-нибудь из знакомых.
И запнулась о порожек на выходе из поликлиники. И застыла, стиснув изогнутую ручку в кулаке.
Старуха сидела там же. На той же лавочке.
У Сони внутри что-то оборвалось и рухнуло ледяным в самый низ желудка, надавив на мочевой пузырь. Глядя на старую знакомую, даже уже зная, что та жива, она всё равно видела перед собой мертвеца. Совсем как детстве. И так же, как в детстве, ей захотелось рвануться назад, в относительную безопасность коридора, уткнуться лицом в угол и переждать, пока гниющее существо не уйдёт, утратив к ней интерес.
Но вместо этого она, решительно печатая шаг, спустилась с крыльца и подошла к старухе вплотную. Когда она заговорила, её голос почти не дрожал:
– Здравствуйте ещё раз, Екатерина Меркуловна! Чего же вы домой не пошли?
*
– А вот Клавдия с шестого этажа… – Екатерина Меркуловна кашлянула на ходу, поплотнее запахнула пальто и крепче вцепилась в Сонин локоть. Девушка подумала, что наверняка останутся синяки. – Клавдия-то померла, да. Совсем дурная перед смертью стала. Бывало, на лестницу выйдет, юбку задерёт, да…
Старуха поморщилась, взмахнула рукой, будто не хотела продолжать мысль, но всё же договорила:
– Мочилась в общем. Прямо на лестницу. Мы уж изнывали с ней. А родные её в клинику сдали. Квартира пустая теперь.
Соня незаметно вздохнула. Пенсионерка рассказала ей уже обо всех жильцах подъезда, преимущественно таких же пожилых женщинах. Кто в больнице, кто умер, кто одной ногой на том свете, но всё ещё живёт самостоятельно.
– Такие дела, Сонюшка, такие у нас дела… – Екатерина Меркуловна глубоко вздохнула и замолчала на некоторое время.
До старухиного дома можно было добираться двумя путями: по Даниловской набережной вдоль оживлённой дороги, любуясь уродливыми стеклянными коробками офисных центров, либо дворами, через тёмные арки и неухоженные скверы. Соня предпочла бы пройтись вдоль реки. Там было грязнее, да и бизнес-центры глаз не радовали, но всё лучше грязно-рыжих, навевающих клаустрофобические воспоминания, стен. Но старуха на набережную не захотела. А Соня не стала настаивать.
– А я ведь помню ещё, как тут всё раньше было! – проговорила между тем Екатерина Меркуловна. – Когда мы только переехали. Дома строились. Коммуналки. Все на ситценабивной работали, бабы-то. А мужики на стройках, либо шофёрили. Кто откуда собрались… Ивановы с Рязани, Швыдко из-под Липецка, мы вот елецкие. Вся Россия тут была. По четыре семьи в квартире. И не казалось, что тесно. Да-а-а…
Она помолчала, грустно покачивая головой. Девушка вела свою спутницу через печальные серые дворы, они ныряли в тёмные арки, как в омуты, пересекали дороги, раскидывая собиравшиеся у бордюров жёлтые и рыжие листья. Пейзаж в этом месте не менялся годами и десятилетиями, как в горах или на морском дне.
– Это потом всё менялось. – продолжила старуха. – Кто разъехался, кто остался. Детки народились. А потом у деток свои детки. Ты вот с семьёй приехала к нам тогда. Помнишь, мы тебя всё китаяночкой нашей звали? Ты такая смугленькая была, маленькая такая, живенькая… Помнишь?