Экватор
Шрифт:
— И что же вы сделаете, когда убедитесь, что ничего не изменилось?
— Я не уверен, что все будет именно так. Вы ведь только предполагаете. Но я могу ответить вам, гипотетически: как только я увижу, что число работников, вернувшихся в Анголу или туда, откуда они приехали, не изменилось, по сравнению с прошлыми годами, я лично займусь расследованием причин этого. Коли понадобится, я буду говорить с каждым, кто продлил контракт, чтобы понять, сделал ли он это сознательно и по своей собственной воле. И если вдруг обнаружу, что они были обмануты, я приму соответствующие меры. И хотел бы, чтобы вы в этом не сомневались.
К тому моменту они уже поднялись на возвышенность, с которой был виден весь город, окруженный заливом. Уже начинало темнеть, но Дэвид заметил, что лицо Луиша-Бернарду помрачнело,
— Да, Луиш, это я понимаю. И ничего другого от вас не жду. Остается только понять, согласятся ли они на это здесь и в Лиссабоне.
— А если не согласятся, тогда мне будет только легче, не правда ли? — В голосе Луиша-Бернарду прозвучала некоторая грусть. — Сан-Томе мне не нужен. Все это мне ни к чему. И в этом как раз мое преимущество, моя свобода в этой тюрьме.
На секунду Дэвид представил себе отставку Луиша-Бернарду с поста губернатора и то, как он садится на корабль обратно в Лиссабон. Будет только легче… И правда, такая свобода и, может, даже такой соблазн у него есть. Тогда Дэвид представил, что они с Энн остаются одни на этом острове, потом им приходится смириться с той личностью, которую пришлют на замену Луишу-Бернарду — какого-нибудь колониального карьериста, грубого и неприятного на вид, с которым они будут постоянно конфликтовать, а уж об общении и взаимных визитах и говорить не приходится. Прошел всего месяц с их приезда на остров, и Луиш-Бернарду стал для них с Энн настоящим спасательным кругом, островком посреди острова. Он знает, что это чувство, скорее всего, взаимно, но только вот он здесь находится в наказание, конец которого наступит тогда, когда кто-то так решит. Луиш-Бернарду же здесь узник собственной гордости или чувства долга, миссии, которая закончится лишь в тот момент, когда он осознает ее невыполнимой.
Они прибыли к резиденции консула. Энн, услышав топот лошадей, вышла на порог встретить их. В руке она держала газовый фонарь, на ней было темно-розовое платье с глубоким декольте. На загорелой коже виднелись мелкие капельки пота, проступившего от высокой влажности. Улыбнувшись, она поприветствовала Луиша-Бернарду:
— Ну, что, Луиш, вы по-прежнему служите мальчиком-проводником для моего мужа?
— Да нет, Энн, он и без меня не потеряется. Просто иногда мы составляем друг другу компанию. Думаю, скорее, это он меня сопровождает… — он посмотрел на Дэвида, примиряюще улыбаясь, — чтобы я не сбился с прямого пути.
— Гм, слышу в этом явный подтекст. Продолжение мужского разговора.
— Мужского разговора, однако совсем не о женщинах, — вставил Дэвид. — Сдается мне, что единственная женщина в радиусе пятисот морских миль отсюда, о которой мужчины могли бы разговаривать, — это ты, моя дорогая супруга.
— Что ж, тогда надеюсь, что не стану темой ваших бесед.
Луиш-Бернарду театрально раскланялся:
— Это было бы неинтересно, Энн: одни похвалы и восхищения, слишком однообразно.
Она ответила на поклон, чуть комично склонив голову, благодаря его за комплимент.
— Итак, Луиш, может, вы останетесь
— Благодарю, Дэвид, но мне нужно домой, чтобы просмотреть сегодняшнюю почту. Кто знает, может у Лиссабона есть для меня сенсационные новости?!
— Ну, тогда заезжайте пропустить стаканчик после ужина, — предложила Энн.
— Посмотрю, если быстро освобожусь и еще буду в состоянии…
— Послушайте, сеньор Жерману, я повторяю и хочу, чтобы это было для вас предельно ясно. — Луиш-Бернарду сидел за рабочим столом в своей приемной, задрав ноги на стол и уложив их на кипу бумаг, ожидавших его рассмотрения и подписи. — Меньше чем через два года начнутся первые обновления трудовых соглашений, и на этот раз дела будут вестись по-серьезному.
— По-серьезному — это как, сеньор губернатор?
— Не делайте вид, что вы не понимаете, Жерману. Вы прекрасно понимаете, что означает перезаключение контрактов, так же, как и то, что является обыкновенной клоунадой.
— То есть, сеньор губернатор полагает, что клоунада — это как раз то, что делалось до сих пор?
— Если вам угодно знать мое искреннее мнение, то да. И такое больше не повторится.
— Тогда как же Ваше Превосходительство предлагает поступить?
— Так вот, я вам говорю: каждый перезаключенный контракт должен лежать здесь, на моем столе. И не только с подписью или отпечатками пальцев работника, но и с подписями двух свидетелей, которые умеют читать и писать, и которые не работают на этих вырубках. А свидетели, в том числе и вы, должны будут, поклявшись, подтвердить, что работнику объяснили, а он прекрасно понял, что у него есть право не возобновлять контракт, полностью получить в Фонде репатриации причитающийся ему депозит на его имя, а также быть отправленным к себе на родину за счет его работодателя. Все, что не поступит ко мне с соблюдением перечисленных условий, я аннулирую и распоряжусь повторить всю процедуру подписания в моем присутствии. Вам понятно?
— Не знаю, есть ли у Вашего Превосходительства для этого полномочия… — Жерману-Андре Валенте держался с виду невозмутимо, однако в уголках его губ прятался легкий признак охватывающего его гнева, а едва подрагивающие мышцы лица свидетельствовали о том, что он явно нервничает.
— Что вы знаете о моих полномочиях? Какое такое право вы имеете решать, какие полномочия у меня есть и каких нет? — В отличие от своего собеседника, Луиш-Бернарду не имел надобности скрывать да и не пытался как-либо замаскировать свое негодование, которое мгновенно отразилось в его голосе и на его лице.
— Как вы знаете, сеньор губернатор (Жерману Валенте обожал повторять эту фразу: «как вы знаете»), обсуждение контракта между работающей на вырубках компанией и ее работниками является частным актом гражданского права, который относится к исполнительским полномочиям не губернаторским, а моим. Вы имеете на это право лишь постфактум, если возникают какие-либо сомнения.
Луиш-Бернарду встал из-за стола. Красный от ярости, четко чеканя каждое слово, бомбардируя ими собеседника, он произнес:
— Послушайте-ка, вы, сеньор Жерману. Для чего я сюда прибыл, по-вашему? Чтобы надо мной тут насмехались? Чтобы закрывать глаза на нарушения, которые практикуются на вырубках? Чтобы я притворялся, что считаю, что какой-нибудь несчастный, привезенный сюда из Анголы, ничего не понимая и не зная, к чему быть готовым, и вправду по своей воле хочет остаться тут еще на пять лет, чтобы работать, как проклятый и еще при том, что к нему относятся хуже, чем к животному? Может, вам, конечно, все это безразлично — честное выполнение своих служебных обязанностей — вы ведь здесь уже слишком давно и, наверное, привыкли ко всему и полагаете, что никакие неприятности вас не ожидают, мол, пусть все останется так, как есть. Что касается меня, то я так не считаю. Не для этого я сюда приехал, не для этого меня сюда направили. Послушайте внимательно, что я вам скажу: вы попечитель и курируете интересы наемных работников, а не плантаторов. Либо вы выполняете свои обязанности, либо у вас будет куча проблем, которые вы и представить себе не можете. Я даю вам последнюю возможность осознать, что ситуация изменилась. Изменилась, сеньор Жерману!