Экватор
Шрифт:
— Ах вот так? И что же вы такое предусмотрели для того, чтобы убедить сначала меня, а потом уже, с моей помощью и его?
Прокурор посмотрел на него с сожалением человека, которому приходится выполнять грязную работу и которому почти что жаль своего собеседника.
— Альтернатива будет чрезвычайно неприятна для всех…
— Перестаньте проверять, удается ли вам меня напугать, и оставьте этот ваш загадочный идиотский тон. Скажите лучше сразу, чем вы собираетесь меня шантажировать?
— Если завтра господин Джемисон не отправит соответствующий отчет в Лондон, я прибуду сюда, чтобы вас арестовать.
— Арестовать меня? — Луиш-Бернарду принужденно рассмеялся.
— Да, как вы знаете, у меня есть законное право отдать под суд любого человека на этой территории, включая губернатора.
— И каким же будет обвинение, которым вы собираетесь обосновать мой арест? Только не говорите мне, что это — предательство родины.
— Нет. Это адюльтер.
— Адюльтер? — Луиш-Бернарду почувствовал, как
— Да, адюльтер. Как вы знаете, любовная связь с замужней женщиной квалифицируется как общественное преступление. Нужны обвинения и необходимые показания, и прокуратура может потребовать предварительного заключения и суда над подозреваемыми. В данном случае речь идет о Вашем Превосходительстве и о супруге консула Англии. Мне придется заключить под стражу вас обоих. Свидетелей — целый остров. Думаю, даже мужа можно будет вызвать для дачи свидетельских показаний…
Луиш-Бернарду уже не контролировал себя от резкого головокружения и внезапно овладевшего им звериного инстинкта. Ему пришлось взять длительную паузу для того, чтобы он просто смог это произнести:
— Итак, вы здесь угрожаете тюрьмой за совершенный адюльтер, мне и жене консула Англии, если я и ее муж не уступим вашему жалкому шантажу? Я так всё услышал?
— Именно так.
— А ну-ка вон отсюда, каналья! Вон отсюда, пока я не выстрелил прямо в эту мерзкую морду! Вон, поганый лакей! Прочь с глаз моих!
На этот раз Луиш-Бернарду уже не смог удержаться: он ринулся вперед, быстро обогнув письменный стол и не дав прокурору опомниться. Схватив его за лацканы и доведя таким образом до выхода из кабинета, он открыл дверь и вытолкнул его наружу. На крики и грохот тут же прибежали Себаштьян и Доротея, которым пришлось в ужасе наблюдать за происходившим.
Луиш-Бернарду с силой захлопнул дверь и закрыл ее на ключ. Закурив, он принялся ходить из угла в угол, словно зверь в клетке. Дрожа от гнева и бессилия, он чувствовал, что в этот момент готов убить человека, сам удивляясь тому, что ненависть может стать столь разрушительным чувством. Прийти в себя ему мешало осознание того, что они, его враги, могли вот так вот организоваться и спланировать нечто лично против него. За всем этим стояли «мы», те, от чьего имени говорил прокурор Жуан Патрисиу: он, попечитель, полковник Малтеж, инженер Леополду с Принсипи, и, похоже, тамошний вице-губернатор, Антониу Виейра. Ну и еще, конечно же, несколько управляющих плантаций: среди них за последние почти два года у него образовалось достаточное количество врагов. И вот они собрались и, всё холодно просчитав, придумали, как «поприжать» его самого, а также, довольно удачно распространить этот план на Энн и Дэвида. Его, Луиша-Бернарду, не просто выводили из игры, но и делали это самым недостойным, грязным способом, одновременно унижая его любимую женщину и ее мужа, который был здесь вовсе ни при чем. Задумано безупречно. Прокурор, на самом деле, мог посадить его и Энн и, даже после того, как в ответ на соответствующее обращение в Лиссабон заключение под стражу признают незаконным, все равно, судебный процесс займет несколько месяцев. Даже если министр или сам король примут политическое решение и прикажут прокурору отпустить их, это тоже — минимум неделя. В то время, как одного-единственного дня в тюрьме будет достаточно, чтобы их имена основательно изваляли в уличной грязи. По выходе оттуда, ему останется лишь подать в отставку и на самых жалких условиях. Дэвида ждет крах его карьеры в результате нового скандала, к которому он на этот раз никак не причастен, и теперь уже Энн придется остаться с ним, чтобы попытаться загладить свою вину за унижение, которому она подвергла своего мужа. Задумано изобретательно и основательно, судя по всему, без малейших сомнений и угрызений совести. А он, как выясняется, мог позволить себе лишь поставить министра перед выбором между своей собственной отставкой и отстранением от должности попечителя. Как же глупо было полагать, что все будет происходить в открытую, верить в то, что это он ведет игру, а его назначение самим королем сможет защитить его от столь низких и подлых выпадов!
Луиш-Бернарду курил одну сигарету за другой, пытаясь успокоиться, стараясь снова четко смотреть на вещи в этом установившемся в его жизни хаосе, собраться и с холодной головой сконцентрироваться на поиске выхода из этой западни. Ведь должен же быть выход, возможность для контрудара, в самый последний момент, как на войне, когда отряд солдат, окруженный более сильным противником, оказывается перед дилеммой: либо дать себя уничтожить, либо броситься в отчаянную контратаку. Именно она иногда и может спасти, потому что терять уже нечего. Однако чуда не происходило: накрывшая его с головой ярость не давала рассуждать хладнокровно.
Он приказал оседлать лошадь и решил поехать прогуляться, чтобы немного остыть и привести в порядок мысли. День был в разгаре, нависший над островом воздух ожидал своего часа, чтобы пролиться дождем, затопить прохладой беспощадную жару или залить своими слезами несчастья, исцелить которые уже невозможно. Выехав за ворота, он машинально повернул налево, в сторону пляжа Микондо, куда неспешно вела его лошадь. До пляжа было примерно полчаса пути по безлюдной грунтовой дороге, окруженной тенистыми деревьями,
Некоторое время спустя, следуя тем же прогулочным шагом, лошадь доставила его до пляжа Микондо. Луиш-Бернарду спешился. Решив не привязывать лошадь к дереву, он отпустил ее здесь же, в пальмовой роще. Издалека послышались чьи-то голоса, и, к своему удивлению, Луиш-Бернарду понял, что на пляже он не один. Внизу, рядом с бьющимися о берег волнами двое мужчин, белый и черный, нагружали тяжелыми на вид вещами небольшой парусник, пришвартованный к берегу при помощи закопанного в песок якоря. Белый, не перестававший напряженно работать поблизости от шлюпки, был похож на Дэвида. Губернатор напряг зрение, чтобы получше его рассмотреть, когда тот сам окликнул его и широким жестом позвал подойти ближе. Продвигаясь вперед по песку, покрытому опавшими сухими пальмовыми ветками и кокосами, скоро он окончательно убедился, что тот, кого он увидел сверху, на самом деле был Дэвид. Подойдя, Луиш-Бернарду протянул ему руку, и тот поприветствовал его ответным рукопожатием. «А ведь я и вправду люблю Дэвида, — подумалось ему вдруг. — Мы могли стать лучшими в мире друзьями, если бы только я не испортил это и все остальное из-за Энн».
Лицо Дэвида было чуть обгоревшим, глаза блестели каким-то странным счастьем и решимостью. В жестах и распоряжениях, которые он отдавал сопровождавшему его черному работнику, ощущалась какая-то детская радость. На нем были толстые фланелевые брюки, заправленные в высокие брезентовые сапоги, и старая, в соляных разводах рубаха. Рядом, у его ног на песке лежала прорезиненная ветровка, напоминая о Шотландии, откуда он был родом.
— Что ты тут делаешь, Дэвид?
— На рыбалку собираюсь, как видишь. На всю ночь, вместе с Нвамой. Он из Намибии, с побережья, в районе пустыни Мосамедеш. И в рыбной ловле он разбирается, пожалуй, лучше всех на этом острове.
— Уже отчаливаете?
— Да. Пройдем вперед под парусом, саженей сто. Там встанем на якорь, зажжем фонари, поужинаем из того, что прихватили с собой вон в той корзине, а потом — рыбачить, в ночь и до рассвета: барракуда, черный окунь, черепаха и, может быть, парочка акул. Последнее время — это мое любимое занятие.
Наверное, уже в тысячный раз Луиш-Бернарду взглянул на друга с восхищением. Ему почему-то вспомнилась фраза: «не знаю, насколько адекватным здесь и сейчас является слово „друг“». — Да нет, очень точное слово. Друг — это тот, чье присутствие тебе приятно, кем ты восхищаешься, у кого учишься. Луиша-Бернарду восхищало в Дэвиде всё: его умение использовать себе во благо любую ситуацию, то удовольствие, с которым он проживает эту жизнь, и все, что с ним происходит, спокойствие и решимость, с которыми он принимает удары судьбы и противостоит им, простота и прямолинейность его морали и поведения, отсутствие у него всяческих переживаний по поводу того, что всё в жизни преходяще. Поскольку ему вообще не было знакомо понятие потерянного времени, каждый день жизни был для него даром свыше, который не могут омрачить никакие огорчения или неудачи. В Индии он охотился на тигров, здесь, на Сан-Томе он ловил барракуд и акул. Будучи губернатором Ассама и отвечая за тридцать миллионов человеческих душ, он работал день и ночь, без перерывов и отдыха. А в качестве консула на Сан-Томе, в этой смертельно тоскливой атмосфере, он ограничивался лишь тем, что дотошно и безупречно исполнял свои обязанности. На войне он воевал, за игральным столом — играл, до конца, даже несчастливого, если это было необходимо. Сейчас, тем не менее, — Дэвид этого не знал, — судьба его находилась как раз в руках Луиша-Бернарду. И не существует на свете такого развлечения или занятия, которое помогло бы ему пережить грозящее бесчестие: наблюдать, как его жену волокут по улицам Сан-Томе и потом сажают в тюрьму — за адюльтер, супружескую измену, за пребывание в роли «содержанки», как оскорбительно определяет это закон. Обязан ли он как друг хотя бы рассказать ему о том, что за условия были ему предложены? Или, наоборот, он должен оградить его на время от этого оскорбительного выпада и позволить прежде провести ночь на рыбалке, чтобы потом вернуться на следующий день и почувствовать себя, как никогда ранее в жизни, униженным и беззащитным?