Экватор
Шрифт:
— Как ты, Габриэл? Я вижу, что сеньора Энн и сеньор Дэвид хорошо о тебе позаботились…
— Со мной все в порядке, сеньор губернатор. Да, обо мне заботятся хорошо. Благодарю вас за то, что позволили мне остаться в доме сеньора Дэвида.
Луиш-Бернарду одобрительно кивнул, после чего Энн вмешалась в их диалог:
— Езжай домой, Габриэл. Я доеду одна… или же сеньор губернатор проводит меня.
Габриэл, казалось, заколебался в нерешительности, однако всего лишь секунду спустя, он уже разворачивал лошадь, прощаясь:
— Доброго вечера, сеньор губернатор.
— До встречи,
Энн тем временем слезла с лошади и теперь держала ее под уздцы. Она подождала, пока негр отъедет на достаточное расстояние, после чего снова посмотрела в глаза Луишу-Бернарду и спросила:
— Что происходит, Луиш?
Он глубоко вздохнул. Как же он хотел в эту секунду, чтобы она не была столь умопомрачительно красива, чтобы они не были так страстно влюблены друг в друга, и чтобы тело его не хранило незажившими рубцами воспоминания о ее теле!
— Ты хочешь правду, Энн?
— Правду, Луиш. Я ведь ее заслуживаю. Или нет?
— Правда в том, что я люблю тебя, больше, чем когда-либо. И с этим ничего не поделаешь. Правда в том, что всегда, — каждое утро, день и всю ночь, — я отчаянно чувствую, как мне тебя не хватает. И правда в том, что всему этому есть только одно решение: ты садишься на ближайший пароход, и мы вдвоем бежим отсюда. Но ведь ты этого никогда не сделаешь?
Энн посмотрела на него, как на незнакомца.
— Это что — та цена, которую я должна заплатить? Это шантаж, Луиш?
— Нет, Энн, это не шантаж. Это конец пути. Единственное, что еще могло бы иметь смысл, что могло бы спасти нас.
— Луиш, я тебя никогда не обманывала и все тебе рассказала. Ты знаешь, я обещала мужу, что никогда не оставлю его.
— Я тоже много обещал, Энн. Себе, другим. То, чего выполнить не могу, или то, что был бы готов бросить, ради тебя.
Мимо прошла группа из трех человек, которые поприветствовали их из уже сгустившейся вокруг темноты. Луиш-Бернарду ответил, будучи настолько растерянным, что даже не понял, кто они — белые или черные, знакомые или нет. Он увидел только, что глаза Энн были влажными от слез, и что солнце позади нее уже почти скрылось в море, освещая золотым блеском ее волосы.
— Да, Луиш, я могу оставить Дэвида ради тебя. Я знаю, что люблю тебя настолько, что могу это сделать, что это мое самое глубокое желание, которое не покидает меня ни днем, ни ночью, как ты говоришь. Но сейчас это невозможно. Есть разница между тем, чтобы оставить его и бросить его. Я смогу оставить Дэвида, когда он завершит свою здешнюю миссию, когда наказание его окажется исполненным и подойдет к концу, и когда, в Индии или в Англии, он сможет вернуться к достойной жизни и снова стать человеком, которого будут уважать и которым будут восхищаться благодаря его качествам. Я могу оставить его, когда почувствую, что к нему вернулось самоуважение, и он снова способен защитить себя. Но, если я сделаю это сейчас, если уеду вместе с тобой и оставлю его одного на Сан-Томе, тогда это будет означать, что я бросила его, лишив всякой защиты. И я знаю, он этого не вынесет. Если ты и вправду любишь меня, Луиш, пойми это, пожалуйста!
— Значит, я буду оставаться твоим любовником и продолжать здороваться с ним, будто ничего не произошло? Прекрасно при этом
— Замолчи, замолчи, Луиш, у тебя нет на это права, ты сам не понимаешь, что говоришь. — Энн уже плакала навзрыд, при этом продолжая говорить. Луиш-Бернарду впервые видел ее такой потерянной.
— Не понимаю? Разве я сказал хоть что-то, что нельзя было бы назвать правдой?
— Ах правдой, Луиш!? Ты и Дэвид (прости, что я это говорю) очень похожи: сильны принципами и слабы чувствами. Что ты знаешь о правде? Ты думаешь, ты единственный, кто страдает? Думаешь, я не страдаю, больше всех? Думаешь, Дэвид тоже не страдает, может, даже и больше моего?
— Страдает, я знаю, что он страдает. Даже знаю, что он так страдает, что намекнул моему министру, что из-за наших с тобой отношений ему придется отправить в Лондон доклад, в котором он подтвердит, что на островах используется рабский труд, из-за чего в Лиссабон я вернусь побежденным и оклеветанным. Об этом ты знала?
— Нет, не знала. Но это меня не удивляет: это естественно, что он борется за меня, используя оружие, которое есть у него в распоряжении…
— А где же тогда мое оружие, Энн, чтобы я мог бороться за тебя?
— У тебя есть моя любовь.
— Твоя любовь… А ты знаешь, какое ей нашлось применение? Знаешь, что благодаря этой самой любви муж твой смог внушить моему министру, что всех нас крупно подставит, если только он, министр, не предложит мне отступиться от тебя, во благо Отечества и моей собственной репутации. Мол, тогда он, может, изменит свое решение, и его доклад окажется более доброжелательным. Так вот, оказывается, от чего теперь зависит результат моей миссии, того, что я гнил здесь все эти полтора года — от всплесков ревности твоего мужа!
— Нет, ты не знаешь его. Дэвид никогда бы этого не сделал! Он никогда не напишет того, что не будет соответствовать только его убеждениям.
— Не имеет значения, так это или не так: он внушил это министру, и тот поверил. И теперь думает, что если мы проиграем наш спор с Англией, то это случится не потому, что Дэвид искренне считает, что на Сан-Томе существует рабство, в чем я с ним согласен, а потому, что я — любовник его жены. То есть, получается, что, погнавшись за очередной юбкой, я провалил свою миссию и подорвал возложенное на меня доверие.
Энн замолчала, озадаченно глядя на Луиша-Бернарду. И вдруг в ее голове всё мгновенно прояснилось:
— Так поэтому ты избегаешь меня?
— Да.
Энн повернулась к нему спиной, не сказав ни слова. Она крепко ухватилась за гриву лошади, поставила левую ногу в стремя и, сгруппировавшись, идеально скоординированным движением переместилась наверх, в седло. Оттуда она снова, уже сверху посмотрела на него:
— В этом и состоит твоя дилемма, Луиш. У меня она своя. У Дэвида тоже. Как и у каждого из нас. И помочь я тебе здесь ничем не могу. Я не уплыву с тобой ближайшим пароходом, но, возможно, когда-то это произойдет. И, Луиш, если ты меня любишь, тебе придется всеми силами бороться за это.