Экватор
Шрифт:
Луиш-Бернарду в очередной раз восхитился тем, насколько молодо, почти ребенком выглядел принц: несмотря на то, что речь его вполне соответствовала его возрасту и образованию, которое он получал от гувернанток чуть ли не с пеленок, все это очень контрастировало с его детским лицом, которое было преисполнено искренней благодарности за предоставленные ему несколько дней настоящего праздника.
— Ваше Высочество, это я, от имени всех жителей островов, благодарю Вас за подаренную нам незабываемую честь, а также за огромную радость, которую и Вы сами наблюдали воочию. Я непомерно горд тем, что превратности моей судьбы и планы Вашего отца и моего Короля уготовили для меня, губернатора Сан-Томе и Принсипи, эту честь принимать здесь Ваше Высочество. Прошу Вас по возвращении передать Его Величеству, что не проходит и дня без того, чтобы я не вспоминал о нашем с ним разговоре в Вила-Висоза и о порученной мне тогда миссии.
— Я обязательно передам ваши слова. Обещаю.
Дон Луиш-Филипе обменялся с губернатором крепким рукопожатием. Затем, подняв руку, он в последний раз помахал собравшимся, поднялся по трапу на борт и, так же, как и ранее по прибытии, сел к рулю и приказал отдать швартовые. Айреш де-Орнельяш помахал губернатору уже из шлюпки, слегка наклонив голову и сделав едва заметный для
Луиш-Бернарду оставался на причале еще какое-то время, наблюдая, как «Африка» маневрирует прежде, чем направиться в открытое море. Солнце уже начинало садиться за горизонт, когда черно-белый корабль лег на курс, выходя из залива, издал три громких гудка и двинулся в сторону заката, в объятия ночного океана. Губернатор стоял так до самого конца, один, еще более одинокий, чем когда-либо, ощущая себя единственным живым существом на этом острове, который будто неожиданно опустел, предоставив ему, посреди этого забытья и одиночества, искать следы, оставленные Энн, дабы не погибнуть от безумия.
XVII
Вслед за «Африкой» уплыли и последние надежды Луиша-Бернарду. Если он и ждал от министра или даже от Наследного принца твердой и недвусмысленной поддержки политики губернатора, которой столь враждебно сопротивлялись местные поселенцы, то теперь эти ожидания окончательно развеялись. И дело не в том, что министр каким-то образом, при всех или в частном разговоре, осудил его работу: он просто промолчал, и молчание его означало, как минимум, отсутствие этой поддержки. Оно оправдывало создавшуюся тупиковую ситуацию, оставляя губернатора и управляющих, к которым примыкал и попечитель Жерману Валенте, в их прежнем противостоянии. Единственным политическим козырем для Луиша-Бернарду могла бы стать гарантия или хотя бы надежда на то, что, благодаря его усилиям, отчет Дэвида не разрушит окончательно ожидания португальского правительства. Однако Дэвид сам выбил почву у него из-под ног. Министр говорит — желая оскорбить его, из соображений личной мести. Такая мысль никогда не приходила ему в голову: Луиш-Бернарду всегда верил, что Дэвид, даже если его отчет будет не в пользу Португалии, сделает это, основываясь на своих убеждениях, а не под влиянием причин личного свойства. Не столько во имя их былой дружбы, сколько, наверное, руководствуясь принципами «рыцарской чести», не позволяющей смешивать одно с другим. Да, это правда, что он, Луиш-Бернарду, предал друга, соблазнив его жену. Однако, впервые в своей жизни, он сделал это не по легкомыслию, не удовлетворяя свой каприз, тщеславие или банальную похоть. Он сделал это из страсти. Да и какой мужчина не влюбился бы в эту более чем фантастическую женщину, в которой всё было через край — от рвущейся наружу чувственности до пренебрежения светскими нормами? Где еще, если не в этом ее мире, инстинкты так беспредельны и ненасытны, а желания за день вырастают из нехитрого ростка в огромное дерево, негры гуляют без одежды, словно дикие звери, зной, усталость и одиночество постепенно растворяются и исчезают, не охраняемые принятыми в иных местах правилами и условностями, каждая женщина становится желанной для единственного, жаждущего ее мужчины, а появление Энн делает для него эту идиллию настоящей пыткой?..
Конечно, одно дело желать, и совсем другое — осуществить свое желание. Преодолеть это расстояние означает, прежде всего, нарушить нормы морали, а до этого — общепринятые условности. Однако, как известно, семейная жизнь Дэвида была особенной, и этого Луиш-Бернарду не мог объяснить ни министру, ни своим недоброжелателям. Конечно же, Дэвид видел, предчувствовал и догадывался, что это Энн, в первую очередь, стала инициатором их отношений. Она не чувствовала за собой каких-либо обязательств перед мужем, и именно эта ее внутренняя свобода оказалась для Луиша-Бернарду столь притягательной. Это было ценой, которую Дэвид согласился заплатить, чтобы оставаться рядом с ней. Потому что, если руководствоваться критериями нравственности, то он должен был потерять Энн гораздо раньше, когда запятнал ее честь там, в Индии. Она не бросила его, как и обещала, а он, в свою очередь, не сделал ничего, чтобы воспрепятствовать их отношениям с Луишем-Бернарду: таков был заключенный между ними негласный договор, служивший основой для их совместной жизни. Так разве мог Дэвид требовать от него того, чего не смел требовать от своей собственной жены? И теперь, когда оказывается, что и Энн влюблена в Луиша-Бернарду, кто же тогда поступает хуже? Ведь он, друг Дэвида, стал любовником и объектом страсти его жены, когда у него уже не было никакого морального права ей это запретить. С другой стороны, сам Дэвид продолжает требовать от Энн выполнения данного ему ранее обещания, зная при этом, что телом и душой она принадлежит другому. Тогда спрашивается, почему именно Луиш-Бернарду должен отступиться от Энн? Во имя чего и в обмен на что? Неужели ради какой-то абстрактной надежды на то, что это позволит рассчитывать на большую доброжелательность Дэвида по отношению к политическим интересам Португалии или к профессиональным интересам самого Луиша-Бернарду? Каким же словом следовало бы в таком случае назвать это «заинтересованное» отречение, эту мерзкую сделку, предложенную министром?
Разборка праздничных декораций — занятие, как правило, мучительное. Прибывшие из метрополии вернулись назад в Лиссабон регулярным рейсом, а принц вместе со свитой продолжили свое долгое трехмесячное путешествие в Анголу, Мозамбик, Южную Африку и потом, уже на обратном пути, — снова в Анголу и, наконец, на острова Кабо-Верде. На Сан-Томе после трех дней праздника осталось острое чувство грусти, ощущавшейся повсюду по мере того, как город освобождался от уличных украшений и керосиновых емкостей, установленных для обеспечения феерической ночной иллюминации. Город вернулся к тусклому освещению, которое обеспечивали редкие светильники, висевшие на фасадах домов и на пересечениях улиц, очищенных от целого моря пожухших на солнце цветов и деревянных арок, украшавших выезды на главные городские артерии. Остров снова оказался одиноким, задавленным Экватором и предоставленным своей извечной судьбе, ожидая, когда к нему причалят новые корабли.
Как и город, снимавший с себя праздничные одежды, Луиш-Бернарду также погрузился в безразличие и меланхолию. С некоторым удовлетворением он снова занял свою спальню на верхнем этаже, отданную на минувшие дни в распоряжение маркиза де-Лаврадиу. Дом возвращался к повседневной рутине с ее яркими и мрачноватыми часами, привычными звуками, тишиной и безоблачными
Однажды вечером, после ужина, он сел за письменный стол и решил послать через океан сигнал бедствия. Жуану:
«Мой дорогой друг!
Наверное, никогда в жизни я так не хотел, чтобы рядом со мной был ты и, вообще, близкий мне человек. Прости за откровенность, но, поверь, я бы не стал этого писать, если бы не было так невыносимо тяжело. Полтора года осталось мне провести в этом изгнании. Тем временем, миссия моя обещает вскоре с треском провалиться, а женщина, в которую я имел несчастье страстно влюбиться, впервые в жизни, стала для меня недоступной потому, что в дело вмешались высшие государственные интересы. Остров перестал быть для меня хранителем секретов и тайн, став лишь источником боли. Единственным небольшим утешением служит мне осознание того, что эта недоступная для меня теперь женщина тоже находится здесь, дышит тем же воздухом, что и я, и так же, как я, задыхается от нехватки его. Жуан, пожалуйста, заклинаю тебя всем, что у меня есть: если ты в состоянии позволить себе испортить часть своего отпуска, будь добр, пойди на эту жертву и приезжай сюда проведать меня. Хотя бы на полмесяца, на неделю, от одного корабля до другого, но только, чтобы вернуть мне веру в то, что после этого я смогу жить дальше. О деньгах не беспокойся: я оплачу твой билет и, поверь мне, это прекрасная цена за мое спасение.
Напиши, могу ли я лелеять эту хрупкую надежду или же мне лучше будет броситься в воду и отдать себя на съедение акулам, когда однажды тоскливой ночью я уже не смогу больше смотреть в окно на этот океан без конца и без края.
Твой одинокий экваториальный друг,
Луиш-Бернарду».
Уже то, что он просто сел и написал это письмо, в значительной степени воодушевило его, и следующим утром Луиш-Бернарду проснулся совсем в другом настроении. Так же, как смирение, ранее охватившее его, к нему вдруг пришло желание успеть что-то сделать, пока еще есть время, чтобы оставить свой личный след в истории островов, пусть даже и из соображений тщеславия или праздного интереса. Ему вспомнились два проекта, о которых он ранее периодически думал, хотя и не очень предметно. Теперь Луишу-Бернарду, на самом деле, захотел реализовать их. Речь шла о том, чтобы снабдить город электричеством и построить здесь новую больницу, взамен этих старых развалин, пытавшихся время от времени изображать из себя лечебное учреждение. Убедившись ранее в том, что председателю Городского собрания вовсе не интересны местные политические интриги и что его, человека предприимчивого, гораздо больше волнуют конкретные дела, Луиш-Бернарду пригласил его и секретаря по вопросам строительства на совещание, где изложил свои планы. К несчастью, республиканские газеты не лгали, когда рассказывали о том, во что обошелся вояж Наследного принца. Только одна поездка на Сан-Томе полностью опустошила казну как провинциального правительства, так и муниципалитета. Это первое препятствие, встреченное губернатором на своем пути, тем не менее, не смогло заставить его объявить о своем поражении. Луиш-Бернарду распорядился представить ему архитектурный и инженерный проекты, а также смету строительства будущей больницы. Кроме этого он потребовал составить смету работ по электрификации города на участке от набережной до губернаторского дворца. Потом он начал забрасывать Лиссабон еженедельными телеграммами с просьбой пересмотреть бюджет его правительства, по крайней мере, с учетом средств, потраченных на прием Наследного принца. Одновременно он связался напрямую с несколькими лиссабонскими банками, а также с Электрической компанией, попросив их оценить возможность открытия для колонии кредитной линии с целью электрификации ее столицы, указав при этом, что амортизация кредита будет осуществляться за счет эксплуатации электросети предприятиями и частными лицами. С председателем Городского собрания Луиш-Бернарду обсудил возможное расположение площадок под строительство больницы и электростанции. Затем, вместе с уполномоченным по делам здравоохранения и двумя местными врачами, он провел совещание по планированию будущей больницы, потребовав от них не затягивать процесс и ежедневно докладывать о том, как продвигается архитектурная и инженерная составляющие проекта. В промежутках между встречами Луиш-Бернарду с какой-то убийственной яростью успел расправиться со всей зависшей бумажной текучкой, подписал и завизировал все правительственные счета и акты, изучил и принял решения по ряду кадровых, административных и таможенных вопросов. Словно губка, он поглощал накопившиеся обязательства, расправляясь, как правило, уже к обеду с принесенным ему с утра делом, опережая в этом весь свой секретариат. Когда на рабочем столе не оставалось ни одной бумажки, Луиш-Бернарду обычно требовал, чтобы ему запрягли лошадь и отправлялся куда-нибудь на север острова, туда, где он точно не повстречается с Энн.
Она, между тем, уже дважды присылала к нему курьера с записками. В первой она просила его о встрече на пляже, где они обычно встречались. Молоденькой негритянке, принесшей записку, Луиш-Бернарду ответил, что не сможет прийти из-за того, что слишком занят работой. Три дня спустя Энн прислала вторую записку, в которой уже просила его самого назначить время и место встречи. Он обещал известить ее о том, когда сможет встретиться. Но однажды, уже почти ночью, когда Луиш-Бернарду возвращался пешком из города, он столкнулся с Энн на углу улицы, выходящей на площадь перед губернаторским дворцом. Она была верхом, на ней были сапоги и брюки для верховой езды. Чуть поодаль от нее, на второй лошади, сидел сопровождавший ее Габриэл. Было не очень понятно, ждала ли она Луиша-Бернарду или случайно проезжала рядом. Завидев друг друга, они остановились, словно вкопанные, он пеший, она — верхом. Энн улыбнулась, то ли иронично, то ли грустно.
— Город не такой уж и большой, Луиш, — произнесла она по-английски. — Сколько еще ты собираешься избегать меня?
Прежде, чем ответить, Луиш-Бернарду бросил взгляд на Габриэла. Он, похоже, уже оправился от своих ран. Вид у него был довольно ухоженный и здоровый. Губернатор снова обратил внимание на то, насколько красив этот негр, высокий, с проглядывающим сквозь рубашку блестящим мускулистым торсом и большими умными глазами с черными на белом фоне зрачками. Луиш-Бернарду поприветствовал Энн кивком головы, но сначала обратился к Габриэлу: