Эль-Ниньо
Шрифт:
«Руку на коленку! – мысленно поразился я. – Так просто!»
Вспомнил, как провожал Лену за день до моего отъезда в Калининград. Мы шли под руку через парк. Разговаривали о всякой чепухе, о собаках, об учебе, о книгах. Только что прошел дождь, пахло цветами и бензином, кругом были лужи. Лена боялась замочить туфли. Когда у нас на пути возникала большая лужа, она легко вскакивала на бордюр и, балансируя, шла по нему. Я шлепал рядом по воде, поддерживал ее за руку и иногда за талию. Скользящая упругость тела под тканью платья путала мысли. В голове вертелось: «Остановиться и поцеловать, остановиться и поцеловать...».
Лена была красивой девушкой, одной из самых красивых на нашем курсе. Красота ее была строгой и правильной, такой же, как ее характер, одежда, прическа, манера говорить. Для меня эта безупречность была тяжким крестом. Хотя бы один недостаток! Например, нос какой-нибудь чуть более курносый, или глаза более
Так мы встречались почти два месяца. Ходили в кино, на выставки, гуляли в парках. Любые мои мысли о чем-то большем мигом развеивались, стоило мне представить строгий взгляд карих Лениных глаз.
Нужно было уезжать на практику, а я так и не решил для себя, считается ли Лена «моей девушкой», то есть подругой, которая ждет моряка на берегу. Ведь мы с ней только гуляли и разговаривали. Поцелуй, даже самый мимолетный, развеял бы сомнения. Однако ж, парк заканчивался, за деревьями уже показались верхние этажи дома, где жила Лена. Там у подъезда вечно сидят бабки, во дворе полно народу. Я остановился, набрал воздуху, но Лена меня опередила:
– Неужели и вправду нужно уезжать так срочно и на целых пять месяцев?
Я выдохнул. В десятый раз начал рассказывать про запрос из Калининграда, про то, как декан Цагин меня вызвал.
– А почему именно тебя, почему не другого?
– Ну, я занимался этой темой. Кого же еще посылать? – я потянулся к Лене, взял ее за руку, но она отстранилась и строго взглянула мне в глаза.
– Гюзель, секретарша Цагина, моя хорошая подруга.
– Ну и что? – не понял я.
– Я вчера ее спросила, был запрос или нет?
– Ну и что? – мне стало тоскливо.
– А то! – припечатала Лена. – Гюзель сказала, что никаких запросов ни из какого Калининграда не приходило.
– Цагин сам мог получить, лично.
– Мне почему-то кажется, что никакого запроса и не было, – Лена поджала губы и от этого стала еще красивей. Я понял, что с поцелуем ничего не выйдет.
– Это все твои фантазии, Левшин, – сказала Лена. – Как тогда, с ботиком.
Ботик! Не вовремя он всплыл! Еще одна нелепая история.
Сидели мы как-то после лекции в институтском дворе, я, Лена, еще несколько ребят с нашего курса. От нечего делать разгадывали газетный кроссворд, там был вопрос – «Колыбель Российского флота». Начали называть – Питер, Кронштадт, даже Воронеж вспомнили. Подошел «Воронеж», а я сказал, что это неправильно, на самом деле колыбель Российского флота – Переславль-Залесский. На тамошнем озере Петр еще юнцом «потешную флотилию» построил и свой первый ботик. Ботик до сих пор там хранится, стоит на берегу озера, на красивом постаменте, а сверху для сохранности накрыт стеклянным колпаком. Один из ребят, Игорь Лебедев, сказал, что это чушь, ботик там и вправду есть, только не на постаменте и не под стеклянным колпаком, а в полуразваленном особняке, и может он уж сгнил давно. Начали спорить. Я в Переславле был со школьной экскурсией в пятом классе, ездили по Золотому кольцу, и я отчетливо запомнил: Плещеево озеро, огромное, как море, с плоскими берегами, постамент и ботик. Ботик из красновато-коричневого дерева, сверкает лаком, медные части надраены, все снасти в идеальном порядке – садись и плыви. Но нельзя, потому что над ним, для сохранности, стеклянный колпак. Игорь свое: он там тоже был, даже не раз, их класс по истории специализировался, они это Золотое Кольцо вдоль и поперек изъездили. Не было никаких стеклянных колпаков. Комары были, звери, а не комары, церкви красивые, дома старинные, все полуразваленное. Другие ребята его поддержали, стеклянный колпак – это уж слишком. Меня это только подстегнуло, этот колпак у меня словно перед глазами стоял. Сверкал на солнце, синее небо в нем отражалось и облака, и ботик под ним. Спорим, говорю, на что угодно. Игорь – парень азартный, к тому же с фантазией. Спорим, говорит, а кто проиграет, тот должен целый день проходить в колпаке, не в стеклянном, конечно, а в бумажном. Везде, и на улице, и в институте, и в общежитии, не снимая. Чтобы выяснить, кто из нас прав, договорились найти троих общих знакомых, которые тоже были в Переславле, видели ботик, и расспросить их о колпаке. Ударили по рукам. Трое знакомых нашлись в тот же вечер, даже не трое, а больше. Оказывается, куча народу перебывала в этом Переславле – в школе все ездили на одни и те же экскурсии, причем двое были
Честно говоря, я до сих пор не понимаю – почему так вышло. Как оказалось, что только я видел тот несчастный стеклянный колпак. Я его очень отчетливо запомнил. И экскурсовода, чудаковатого дядьку, в очках с толстыми линзами, который к нам, шалопаям, обращался «судари мои". Он говорил: ботик – это символ мечты, мечты сухопутного человека о море. Петр в детстве моря не видел. Просил, чтобы ему нашли место, похожее на море, где много воды. Ему нашли Плещеево озеро, здесь он построил флот, сто кораблей почти, с парусами, артиллерией – все, как положено. И этот ботик. Это ведь исторический факт.
И Лене я много раз объяснял – был колпак, и постамент, и все остальное. А она: «фантазии!».
Я спустился в свою каюту. Камбузник Миткеев, мой сосед, уже спал. Я разделся, не включая свет. Каюта была таких размеров, что почти до любой ее точки можно было дотянуться рукой, не сходя с места. Очень удобно во время приборки, площадь пола – полтора квадратных метра, его можно драить лежа в койке. Я повернулся к умывальнику и открыл кран. Раздался протяжный выдох, и не упало ни капли. Режим экономии воды. Уже неделю ее подавали по десять минут только перед приемами пищи. Чертыхнувшись, я полез в койку. Мне показалось, что качать стало меньше. Но на всякий случай положил подушку повыше, чтобы во сне не биться головой о переборку. Тошнота прошла окончательно. «Прикачался, почти прикачался» – подумал я.
Удивительная вещь – морская болезнь.
В детстве меня укачивало на дворовых качелях, в междугородных автобусах и даже в обыкновенных электричках, если сидеть спиной к движению.
Один раз отец повел меня в парк культуры и решил прокатить на аттракционе «Самолет». Я постеснялся отказаться. Мы залезли в тесную кабину, отец посадил меня к себе на колени. Самолет начал раскручиваться. Мне стало дурно сразу же после второго оборота. Я закричал, чтобы остановили машину, но крик потонул в реве моторов. Самолет продолжал раскручиваться. Он набрал такую скорость, что встречным потоком воздуха вывернуло и прижало к подбородку мою нижнюю губу, и у меня не было сил вернуть ее на место. Окружающий мир стал похож на фруктовую смесь, разбросанную по стенкам соковыжималки. Потом произошла и вовсе странная вещь – я увидел все происходящее как бы со стороны. Как все съеденное мною в то злополучное воскресенье фонтаном выплескивается на новую импортную рубашку отца, которой он очень гордился, на людей, ожидающих внизу своей очереди покрутиться, и на истошно вопящего аттракционного механика.
Спустя некоторое время я решил стать моряком.
На выходе из Ла-Манша мы попали в многодневный шторм. Неделю я лежал пластом. Тошнота караулила меня, как снайпер из вражеского окопа, стоило чуть приподнять голову – сражен наповал! Каждый поход в гальюн тщательно планировался: стремительный прыжок с койки, шаг до двери, дверь рывком на себя, перебежка по коридору – двенадцать шагов до стенда со стенгазетой. Это половина пути. Здесь отдых, потому что сил больше нет. На лбу проступает липкий холодный пот, в трясущихся руках – бумажный пакет, на всякий случай. Один раз этот случай застал меня прямо у стенгазеты, и как назло мимо проходил электромеханик Войткевич. Он увидел, как меня рвет в пакет под стенгазетой, и произнес: «Вот и я тоже не могу это читать». И спокойно пошел дальше, играючи балансируя меж раскачивающихся, словно в кошмарном сне, коридорных стен. А мне до гальюна оставалось еще целых двенадцать шагов, огромных, как двенадцать световых лет…
Камбузник Миткеев таскал мне соленые огурцы, он говорил, что от них станет легче, а я лишь мотал головой и, словно помешанный, повторял пункт за пунктом развернутое описание шкалы Бофорта. «Сила ветра в баллах – 8. Характеристика ветра – очень крепкий. Скорость ветра – 15-18 метров в секунду. Признаки – сильный свист в снастях. Волнение в баллах – 7. Характеристики волнения – сильное. Признаки волнения – гребни волн срываются. Пена ложится полосами по ветру. Волны издают характерный грохот». Это отвлекало от мыслей о самоубийстве.