Елабуга

Линник Сергей

– Так ты, наверное, разведчик, дядя Андрей? Я никому не скажу, я понимаю, что это тайна. Вон как ты ловко того фашиста в лесу прибил!

– Настя, о том, что было в лесу, нельзя говорить никому. Совсем никому. Кто я, тебе знать нельзя. Сама сказала, что это тайна. Так что разговоры об этом закончим раз и навсегда. Понятно?

– Да. Честное пионерское, дядя Андрей, никому ни слова! Могила!

– Надеюсь, обойдемся без могил. Но, Настя, ты должна запомнить: по дороге может случиться всякое, возможно, мне придется и с советскими людьми драться и даже стреляться. Ты не должна ничему удивляться и делать только то, что я скажу, что бы там другие

не говорили. Я – твой командир и ты слушаешься только меня. Понятно?

– Понятно. Как в рассказе «Честное слово»? [8]

– Как в рассказе «Честное слово».

– Договорились.

И тут впереди что-то хлопнуло, машина резко остановилась, хлопнула водительская дверь и из кабины, ругаясь, вылез Адам.

– Что там, Адам Геронимович?

– Радіатор лопнув, витекло все за хвилину. Тепер треба шукати, де лагодити його. Приїхали.

– Надолго? – спросила Настя.

– Я буду чекати, коли хтось відтягне мене на ремонт. А ви йдіть, Чебоксари, ось вони, – он махнул в сторону.

8

Рассказ Л. Пантелеева «Честное слово» был впервые опубликован в июньском номере журнала «Костер» и Настя вполне могла его прочитать.

Чебоксары и вправду начинались через каких-то сто метров. И Андрей с Настей, собрав свои пожитки, опять отправились пешком в очередной город.

Марина

Ночь прошла почти без сна – ноги не давали покоя. Ножная ванна (если так можно назвать таз с горячей водой, которую время от времени подливал Мур) помогла ненадолго. С утра, позавтракав (даже не запомнила, что и ела) долго разговаривали с сыном, когда переедут в Чистополь и решили – завтра. Мур, обрадованный новостями, пошел к друзьям, которых завелось у него здесь без числа, а Марина, закутав ноги кусками старой серой шали, сидела без движения на кровати, пытаясь отвлечься от грызущей и не дающей ни секунды отдыха от себя, боли. Хозяева ушли куда-то, благословенная тишина прерывалась только редкими голосами женщин, идущих к портомойне [9] на стирку.

9

Сейчас там музей «Портомойня», кто будет в Елабуге, может зайти и купить кусочек мыла, сваренного по старинным рецептам.

Ближе к полудню в дом зашла девушка, Нина, как она представилась. Дом будто сразу заполнился ею, сколько энергии от нее исходило:

– Здравствуйте, я Нина Броведовская, мы с мамой из Пскова приехали на днях в Чистополь. Ой, а я ведь вас на пароходе видела, я же недалеко от Вас сидела! Мне сказали, что вы уезжаете отсюда, а я хочу с мамой из Чистополя сюда переехать. Там совершенно невозможно найти ни квартиру, ни работу. Мне бы маму устроить, сама то я ненадолго, я ведь буквально месяц назад успела закончить фельдшерские курсы, я на фронт обязательно уйду, а маму хочу устроить, чтобы ей спокойно было. А Вы учительница, так же? – всё это она вывалила на Марину почти без пауз, но никакого раздражения, такого привычного уже в последнее время, как ни странно, не вызвала. Марине понравилась эта девочка, ее уверенность и задор.

– Вы присаживайтесь, Нина, не стойте. Не обращайте внимания на мой вид, – Марина показала на свои ноги, – мне нездоровится что-то. Да, мы с сыном уезжаем, в Чистополь.

Здесь ужасные люди, да и жить здесь гораздо труднее, чем в Чистополе. С жильем мы определились уже, а работать… сына устроим учеником токаря, я пойду судомойкой в столовую союза писателей. Как-нибудь устроимся, не то что здесь.

– И фронт – это не для девочки. Война – это грязь и ужас, это настоящий ад, и смерть на фронте – еще не самое страшное из того, что может случиться. Тем более, – добавила Марина, – что у вас есть мама. У меня – сын, он тоже все время куда-нибудь рвется. Он вот хочет вернуться в Москву, это мой родной город, но сейчас я его ненавижу… Вы счастливая, у вас есть мама. Берегите ее. А я одна…

– Но ведь у вас сын? – возразила Нина с недоумением.

– Это совсем другое, – ответила Марина. – Важно, чтобы рядом был кто-то старше вас – или тот, с кем вы вместе росли, с кем связывают общие воспоминания. Когда теряешь таких людей, уже некому сказать: «А помнишь?..» Это все равно что утратить свое прошлое, – еще страшнее, чем умереть.

Андрей

– Куда пойдем, дядя Андрей?

– Искать будем, где переночевать. Завтра будем думать, как дальше ехать. На сегодня хватит.

Бога они, наверное, рассмешили, потом что планы он им поменял. Разминувшись с Настей буквально на пару сантиметров, мимо пронеслась эмка. Затормозив метров через пятьдесят, машина остановилась. Андрей, пока родная сестра американского «форда» тормозила, на месте не стоял и быстро пошел к чувашским лихачам. Дверь эмки только начала открываться, как он закричал:

– Ты что, придурок, не видишь, куда едешь? Права купил, а на ездить денег не хватило?

Дверь, наконец, открылась и Андрей понял, что, наверное, погорячился. Из эмки вылез лейтенант госбезопасности, брюнет лет тридцати, одетый в новую отутюженную форму.

– Ты что сказал? Ты хоть понял, на кого ты кричать вздумал? Да это машина самого министра госбезопасности! А ну ко мне, бегом! Сейчас в управление поедем, там разберутся, кто ты такой! Думаю, лет десять тебе на размышления обеспечат, потому что сдается мне, что ты немецкий шпион!

Лейтенанта явно несло. Обидеть сотрудника НКВД, едущего в машине самого министра, не смел, по его мнению, никто. По крайней мере, не этот мужик лет сорока в мятом костюме с рюкзаком за спиной.

– Я кому сказал, бегом! Или десятки мало? Так я и побольше могу обеспечить!

Но уже после первых мгновений после того, как Андрей увидел, кто чуть не сбил Настю, он вошел в состояние куража, когда понятно, что всё получится как надо – и пройдет всё легко и без затей.

Поэтому с точки зрения гебешника произошло что-то странное: мужик вместо того, чтобы начать просить прощения, подошел вплотную к лейтенанту и почти без размаха ударил его сначала в солнечное сплетение, а потом, когда лейтенант, сгибаясь, приоткрыл рот в попытке найти внезапно пропавший воздух, добавил в челюсть, отчеготот, сложившись в позу эмбриона, тут же прилег возле задней двери.

– Ты что творишь? – Из водительской двери полез гебешный старшина. – Да тебя теперь… – он наклонился к своему пассажиру, но не успел сделать ничего: в затылок ему уперлось что-то круглое и железное. Проверять, что же это такое, водитель не стал и резких телодвижений не делал.

– Ну-ка, старшина, на колени становись, ремешок снимай и из карманов всё вынимай. Только медленно.

Лейтенант открыл глаза и попытался подняться.

– Не спеши, дорогой, не спеши. Сейчас и до тебя очередь дойдет.