Элла
Шрифт:
Элла выражает своё намерение оставаться выше споров религиозных конфессий. Ее присутствие в Израиле ни в коей мере не будет означать одобрения или поддержки иудаизма, христианства или ислама, хотя она принимает и почитает достоинства и добродетели всех ведущих мировых религий. Она искренне надеется, что ее присутствие на Ближнем Востоке ускорит процесс мирного урегулирования, в котором наш мир так отчаянно нуждается».
Решение Эллы последовало за десятью днями интенсивного распространения слухов, воспламененных первым
Однако, сторонних наблюдателей этот шаг привел в замешательство. Переезд в США или родную для Гунтарсона Канаду в прошлом неоднократно предсказывался, но, несмотря на частично еврейское происхождение Директора, никто никогда не озвучивал предположения об «израильском следе».
Один из экспертов вчера заявил: «Очень эксцентричное решение! Возможно, намерение Эллы состоит в том, чтобы полностью дистанцироваться от своего прошлого, сделаться самодостаточной молитвенной единицей.
Но ей стоит опасаться столь полного разрыва с понятной ей культурой. Недавнее описание ее предполагаемого одиночества и ностальгии и так уже являются источником депрессии, а отъезд из Британии может лишь обострить эти факторы».
— Я не хочу жить в Израиле!
— Почему нет? Израиль — прекрасная страна.
— Не знаю…
— Это не ответ!
— Это не мой дом! Я там никогда не была.
— Элла, ты никогда нигде не бывала. И Израиль некоторым образом как раз и есть твой дом, потому что это — Святая земля. Неужели тебе не хочется увидеть Вифлеем, где родился Младенец Иисус?
— Я не хочу уезжать!
— Да почему нет-то?
— Там холодно.
— Совсем нет! Это же Ближний Восток. Там жарко, и вообще чудесно. Подумай только, какой у тебя будет загар!
— Там нет людей…
— Откуда только ты набралась таких мыслей?! Тебя что, в школе вообще ничему не учили? Конечно, там есть люди, в Израиле полным-полно народу. Например, там живет семья моей матери.
— А моей мамы там нет!
— Она сможет к тебе приезжать. Давай начистоту — здесь-то она тебя не навещает… Ладно, прости! Я позабочусь о том, чтобы она приезжала так часто, как ты захочешь. Я оплачу ей билеты в бизнес-класс, сам. И Фрэнку тоже. А теперь что скажешь?
— Не поеду!
— Элла. Ты ведь никогда не отказывалась для меня что-нибудь сделать.
— И что?
— Ты меня больше не любишь? Элла?
— Да.
— Что — да?
— Конечно, люблю.
— Тогда верь мне. Так будет для тебя лучше всего. Согласна?
— Питер…
— Хмм?.. Что? Что ты хочешь сказать? Не бойся! Ты же знаешь, что можешь сказать мне все, что захочешь… Слушай, я просто подожду, пока ты мне скажешь — сяду здесь и подожду, а ты скажешь мне, когда будешь готова… Ну, будет тебе, Элла, ты же знаешь, у меня еще куча других дел… Хорошо. Извини! Я вовсе не собирался на тебя рявкать… Я спущусь вниз, а ты мне скажешь, когда я вернусь.
— Питер…
— Да-а?..
— Уже следующий год?
— Что?.. А! Нет, пока еще декабрь.
— На
— Ну, если ты хочешь какой-нибудь подарок, или еще что-то, то Рождество ближе.
— Не могу в Рождество…
— Не можешь — что? Что сделать, Элла?
— Выйти замуж.
— Замуж?! За кого? Ох, Элла, я имел в виду… ну, ладно тебе… Элла, мне это очень льстит, и очень мило с твоей стороны так думать… А теперь послушай. Я хочу, чтобы ты сейчас выбросила из головы все эти мысли. Тебе не шестнадцать, всего пятнадцать — да и для пятнадцати ты очень юна, если уж на то пошло. Существуют законы, ты об этом знаешь, и они придуманы не просто так. И если бы люди только подумали, что мы ведем себя как — ну, ты понимаешь — как помолвленная парочка, когда тебе всего лишь пятнадцать, у меня из-за тебя возникли бы очень, очень большие проблемы. Очень!
— Я не хочу, чтобы были проблемы.
— Вот и ладно! Ну, и еще — спасибо тебе, что ты все-таки набралась храбрости мне это сказать… Когда будем в Израиле, думаю, мы гораздо больше времени станем проводить вместе. И лучше узнаем друг друга. И — кто знает… Подождем, пока тебе не исполнится шестнадцать.
— Ты собираешься бывать со мной больше, если мы поедем в Израиль?
— Обещаю. А потом тебе стукнет шестнадцать и — все может быть…
— Честно?
— Честно-честно-честно!
— Дай мне свой камень!
— Что? — удивился он.
— Ты знаешь — твой камень. Который у тебя всегда в кармане. Я буду хранить его для тебя. Как залог. Тогда тебе придется чаще бывать со мной, потому что у меня будет твой камень…
— Ты имеешь в виду этот? — он залез во внутренний карман куртки, и вынул из шелковой подкладки длинный стерженек прозрачного кварца. Элла потянула руку.
— Он принадлежит мне, — напомнил он. — Он для меня очень важен.
— Я хочу его.
Гунтарсон вгляделся в кристалл. И снова разочаровался — он оставался, как и всегда, безжизнен и нем под его взглядом. Он передал камень Элле.
— Я тебе его не дарю, только доверяю. Ты поняла?
Она глядела на сверкающий кристалл, истово кивая. Гунтарсон заподозрил, что кивает она не ему в ответ, а чему-то, что видит на гранях камня.
Она сунула хрусталь в складки своего постельного белья.
— Питер!
— М-м-м?..
— А как же Пушарик, Питер?
— Ну, он не сможет поехать, с ним будет слишком много мороки в полете. А потом еще этот карантин, и все такое… — он знал, что лжет, что никакого карантина в Израиле нет, но это была ложь во благо. Такая, белее белого, святая ложь. Ему просто некогда было беспокоиться из-за клятой псины. — Гораздо лучше его оставить.
— Я не поеду!
— Ох, Элла!
— Пушарик мой, он мой пес, ты его мне подарил! Он у меня всего несколько месяцев, и он только-только стал привыкать ко мне.
— Элла, ему больше нравится Тим… нет, это не так, ты права, он — твоя собака. Но он всего лишь щенок, он скоро заведет себе новых друзей.
— Здесь его дом. Это несправедливо — только потому, что он собака!.. Я не поеду!
— Элла, в Израиле есть чудесные животные. Ты можешь завести себе кролика, или еще кого-нибудь.