Эмиль и сыщики
Шрифт:
Как вы знаете, отца у Эмиля не было, и мама его трудилась, не покладая рук, завивала блондинок и брюнеток, мыла им головы, чтобы заработать на жизнь и заплатить за квартиру, за газ, за уголь, чтобы купить одежду и учебники для Эмиля и внести плату за его обучение. Иногда она болела, тогда приходил доктор и прописывал лекарства. В такие дни Эмиль ставил маме компрессы и сам варил обед. А когда мама спала, он Даже мыл пол, чтобы мама не сказала: "Придется мне встать, а то такая грязь в квартире".
Можете вы это понять? И вы теперь не будете смеяться, если я вам скажу, что Эмиль во всех отношениях
Итак, Эмиль был, что называется, образцовым мальчиком. Это так. Но не подумайте, что он из той породы пай-мальчиков, которые ведут себя образцово из трусости, из жадности или из стариковской рассудительности. Он был образцовый потому, что хотел быть образцовым! Он принял такое решение, как принимают решение не ходить больше в кино или не есть конфет. И хотя он и принял такое решение, выполнять его ему часто бывало очень трудно.
Но когда в конце учебного года он приходил домой и говорил: "Мама, вот мой табель. Я опять первый в классе", он был счастлив. Похвалам, которые он слышал в школе, да и не только в школе, он радовался не из-за себя, а из-за матери, потому что ей было приятно, когда его хвалили. Он гордился, что может хоть как-то отплатить ей за все, что она, не зная усталости, делала всю свою жизнь для него...
– Ой!
– воскликнула мама.
– Нам пора выходить. Уже четверть второго. А поезд уходит без пяти минут два.
– Что ж, пошли, фрау Тышбайн, - сказал Эмиль матери шутливым тоном, но имейте в виду: чемодан я понесу сам!
Глава вторая
СЕРЖАНТ ЙЕШКЕ МОЛЧИТ
Когда они вышли из дому, мама сказала:
– Если подойдет конка, давай сядем и доедем до вокзала.
Знает ли кто-нибудь из вас, как выглядит конка? Она как раз выехала в эту минуту из-за угла и остановилась, потому что Эмиль махнул рукой. Я воспользуюсь этим, чтобы вам ее быстро описать, пока она не покатила дальше.
Конка - это прежде всего совершенно невероятная штука. Представьте, она катится по рельсам, как настоящий взрослый трамвай, и вагоны у нее как у трамвая, но тащит ее не мотор, а лошадь. По мнению Эмиля и его друзей, эта кляча была позором для их родного города, и они мечтали о настоящем трамвае, который приводил бы в движение электрический ток, о трамвае с пятью прожекторами спереди и тремя сзади. Однако городской совет Нейштадта считал, что для их четырехкилометровой линии вполне достаточно одной живой лошадиной силы. Так что об электрическом моторе пока и речи не было, и вожатый не нажимал на рычаг, а дергал левой рукой за вожжи, а правой помахивал кнутом. Эй, пошла, пошла!
И если кто-нибудь жил, скажем, на Магистратной улице, 12, и хотел сойти у своего дома, он просто-напросто стучал вожатому в стекло, и тогда тот кричал: "Тпру!" - лошадь останавливалась, и пассажир сходил, где ему надо, хотя трамвайная остановка была расположена
На Вокзальной площади фрау Тышбайн и ее сын сошли. И пока Эмиль стаскивал с площадки свой чемодан, он вдруг услышал, как за его спиной прогудел густой бас:
– Что, в Швейцарию отправляетесь?
Голос этот принадлежал полицейскому сержанту Йешке. Мать ответила:
– Нет, мой мальчик едет на неделю в Берлин, к родным.
А у Эмиля прямо в глазах потемнело. Потому что совесть у него была не чиста. Дело в том, что на днях он вместе с товарищами - их было человек двенадцать - отправились после урока физкультуры к памятнику великого герцога, прозванного Кривощеким Карлом, и нахлобучили на его лысую голову старую фетровую шляпу. А потом ребята уговорили Эмиля, потому что он рисовал лучше всех, взобраться на пьедестал и намалевать великому герцогу красный нос и черные, как смола, усы. И в самый разгар его вдохновенной работы на углу Базарной площади появился сержант Йешке! Ребята не растерялись - их словно ветром сдуло. Тем не менее они опасались, что сержант их узнал.
Однако Йешке ничего не сказал про тот случай, далее напротив, приветливо пожелал Эмилю доброго пути и осведомился, как идут дела у фрау Тышбайн.
Но все же Эмилю было как-то не по себе. И пока он тащил свой чемодан по площади к зданию вокзала, у него от страха дрожали колени. Он боялся, что Йешке вдруг закричит ему вслед: "Эмиль Тышбайн, ты арестован. Руки вверх!" Но этого не произошло. Может быть, сержант просто ждет возвращения Эмиля из Берлина?
Потом мама купила в кассе железнодорожный билет для Эмиля - конечно, жесткий, - а для себя перронный. И они вышли на первый перрон - да, да, в Нейштадте целых четыре перрона!
– и стали ждать поезда в Берлин. Он должен был прибыть через несколько минут.
– Смотри, не забудь ничего в купе! И не сядь по рассеянности на букет! Чемодан надо поставить на багажную полку - попроси кого-нибудь, тебе помогут. Только повежливей, пожалуйста!
– Чемодан я сам смогу поставить. Что, я девчонка, что ли?
– Ладно, ладно. Не прозевай своей остановки. В Берлин ты приедешь в 18.17. Слезть тебе надо на Фридрихштрассе. Смотри, не сойди раньше, у зоопарка или еще где.
– Не тревожьтесь понапрасну, мадам!
– Пожалуйста, не вздумай разговаривать с чужими таким дерзким тоном! И еще - не бросай бумагу, в которую я завернула тебе бутерброды с колбасой, на пол. А главное - не потеряй деньги!
Эмиль в ужасе ощупывает свой пиджачок там, где находится правый боковой карман, облегченно переводит дух и говорит:
– Пока идем без потерь.
Он берет мать под руку и прогуливается с ней вдоль перрона.
– Не работай слишком много, мамочка! И не болей! А то ведь некому будет за тобой ухаживать. Если ты заболеешь, я тут же сяду на самолет и прилечу домой. И ты мне тоже пиши. Я проживу в Берлине не больше недели, так и знай.
Эмиль крепко обнял маму. Она чмокнула его в нос.