Эмиль и сыщики
Шрифт:
Эмиль оглядел стоящих рядом с ним людей. Может, тронуть кого-нибудь за рукав и тихо попросить: "Одолжите мне, пожалуйста, деньги на билет". Но у всех такие сосредоточенные лица! Какой-то дяденька читал газету. Двое других разговаривали об ограблении какого-то банка.
– Они сделали подкоп, - рассказывал один, - проникли в помещение и спокойно вскрыли все сейфы. Похитили ценностей на несколько миллионов, не меньше.
– Точно установить, что именно унесли из этих сейфов, будет крайне трудно. Ведь люди, снимающие сейфы,
– Конечно, любой съемщик сейфа может теперь заявить, что у него там хранились бриллианты стоимостью в сотни тысяч марок, а на самом деле там лежала жалкая пачка малоценных бумаг или дюжина мельхиоровых ложек.
И оба засмеялись.
"Вот так точно будет и со мной, - печально подумал Эмиль.
– Я скажу, что Грундайс украл у меня сто сорок марок. Но никто мне не поверит. А вор скажет, что это просто нахальство с моей стороны, что там было всего три марки пятьдесят пфеннигов. Влип же я в историю!"
Кондуктор тем временем все приближался к площадке. Теперь он уже стоял в дверях и громко спрашивал:
– Кто еще не взял билета? Кто еще не взял билета?
Он отрывал от рулона большие белые листочки и особыми щипцами пробивал в них ряд дырочек.
Пассажиры, стоящие на площадке, давали ему мелочь и получали билеты.
– Ну, а ты?
– обратился он к мальчику.
– Я потерял деньги, господин кондуктор, - ответил Эмиль. Потому что никто бы ему не поверил, если бы он сказал, что деньги у него украли.
– Потерял деньги? Ты мне сказки не рассказывай, мы такое уже слыхали. А куда ты едешь?
– Этого... этого я еще не знаю, - пробормотал Эмиль, запинаясь.
– Что ж, тогда сойди-ка на следующей остановке и сперва реши, куда тебе надо.
– Нет, я не могу сойти, мне обязательно надо ехать на этом трамвае. Пожалуйста, не высаживайте меня, господин кондуктор, прошу вас.
– Раз я велел тебе сойти, значит, сходи. Понятно?
– Дайте мальчику билет, - сказал дяденька, читавший газету.
И он протянул кондуктору деньги. Кондуктор оторвал Эмилю билет, но сказал с неодобрением:
– Если бы вы только знали, сколько мальчишек катаются каждый день на трамвае, и все они, как один, уверяют, что потеряли деньги, а потом смеются над нами!
– Этот не будет смеяться, - возразил дяденька с газетой.
Кондуктор снова вошел в вагон.
– Большое, большое вам спасибо, - сказал Эмиль.
– Не за что, - ответил дяденька и снова уткнулся в газету.
Трамвай опять остановился. Эмиль поспешно высунул голову, чтобы поглядеть, не сходит ли Грундайс. Но котелка на улице не обнаружил.
– Не дадите ли вы мне ваш адрес?
– спросил Эмиль у человека, читавшего газету.
– А зачем тебе?
– Чтобы я мог вернуть вам деньги. Я пробуду в Берлине, наверное, неделю, и я зашел бы к вам как-нибудь. Моя фамилия Тышбайн. Эмиль Тышбайн
– Нет, эти деньги я тебе, конечно, подарил, тут и говорить не о чем. Может, дать тебе еще немного?
– Ни в коем случае, - твердо сказал Эмиль.
– Я не возьму больше ни пфеннига.
– Как хочешь.
– И господин с газетой снова углубился в чтение.
Трамвай ехал, останавливался, снова ехал. Эмиль прочел название одной широкой, красивой улицы: Кайзераллее. Он ехал и не знал, куда он едет. В переднем вагоне сидел вор. А может быть, в этом трамвае сидели или стояли еще и другие воры. И никому здесь не было дела до Эмиля. Правда, чужой дяденька подарил ему деньги на проезд. Но потом он снова уткнулся в газету.
Город был таким огромным! А Эмиль - таким маленьким! И никто даже не поинтересовался, почему у него нет денег и почему он не знает, где ему надо сходить. В Берлине живет четыре миллиона человек. Но никому из них нет дела до Эмиля Тышбайна. Никто не хочет вникать в чужие заботы. У каждого хватает своих забот и своих радостей. И когда здесь кто-нибудь говорит: "О, я ваш от души сочувствую", то чаще всего это надо понимать как: "Старик, отвяжись от меня!"
Что же будет? Эмиль тяжело вздохнул. И он почувствовал себя очень, очень одиноким.
Глава седьмая
НА ШУМАНШТРАССЕ ВОЛНЕНИЕ
Пока Эмиль, стоя на площадке трамвая 177, ехал по Кайзераллее и не имел ни малейшего понятия о том, куда он направляется, его ждали бабушка и Пони-Шапочка, его двоюродная сестра, как было условлено, на вокзале Фрид-рихштрассе у цветочного киоска, и все время смотрели на часы. Мимо проходила толпа людей с чемоданами, ящиками, коробками, кожаными сумками и букетами цветов. Но Эмиля среди них не было.
– Он, наверное, очень вырос, да?
– спросила Пони-Шапочка, катая взад-вперед свой маленький никелированный велосипед.
Конечно, его незачем было брать с собой на вокзал. Но она так долго канючила, что бабушка в конце концов сдалась: "Ну уж ладно, бери, своевольница". И теперь своевольница была в прекрасном настроении и заранее радовалась восхищенным взглядам Эмиля. "Он наверняка скажет, что это мировой велик", - сообщила она бабушке тоном знатока.
А бабушка начинала беспокоиться:
– Я что-то ничего не понимаю. "Уже двадцать минут седьмого. Поезд давным-давно должен был прийти.
Они подождали еще несколько минут, а потом бабушка послала девочку спросить, пришел ли поезд.
Пони-Шапочка и тут, конечно, не рассталась с велосипедом.
– Вы не можете мне сказать, почему опаздывает поезд из Нойштадта? спросила она у контролера, проверявшего билеты у выхода на перрон.
Он стоял у турникета и пробивал на каждом билете дырочки особыми щипцами.
– Нойштадт? Нойштадт?
– Он на мгновение задумался, а потом сказал: Ах, да, 18.17. Поезд давным-давно прибыл.