Эпоха рыцарства
Шрифт:
Но Эдуард чувствовал, что может справиться с бунтом Церкви. Благодаря вековому совершенствованию светских институтов королевства, король был гораздо сильнее, чем правитель времен Бекета. Прошли времена, когда недовольство папы могло заставить императора стоять босиком на снегу или подставлять спину ударам монашеских плетей. Новому примасу, Роберту Уинчелси, Эдуард дал два месяца, чтобы рассмотреть дело. Когда в январе 1297 года духовенство вновь собралось в Лондоне и, ссылаясь на папскую буллу, отказалось оказать помощь, король освободил ее из-под защиты закона. Любой клирик, не предоставивший приказ, подтверждающий то, что он заплатил налог, мог преследоваться королевским судом. Держатель Церкви мог не платить ренту и не исполнять повинностей, в которых он нуждался, а его собственность могла перейти в руки любого, кто хотел бы захватить ее силой. «Если они не хранят верности, в которой они поклялись мне в обмен на свои бенефиции, – возвещал Эдуард, – я им ничем не обязан».
Объявив духовенство вне закона, король поставил его в крайне сложное положение. Он находился в замке Акр на пути к Уолсингему, когда послал свой ультиматум, а затем продолжил свое паломничество, как будто не произошло ничего особенного. Через несколько дней посыпались заявления о повиновении. Собор в Йорке, во главе с митрополитом и баснословно богатым епископом Даремским, сдался первым.
203
Эдуард позволил своим чиновникам договориться с друзьями епископа, с помощью которых они взяли лишь ту часть его имущества, которая была необходима для уплаты налога. Rosalind Hill, Oliver Sutton, 4.
Хотя Эдуард добился денег от церкви, сопротивление архиепископа повлекло за собой череду опасных последствий. В день, когда духовенство было объявлено вне закона, граф Линкольна потерпел сокрушительное поражение при Бельгарде в Гаскони – совпадение, ставшее знамением в ту суеверную эпоху. Когда шотландцы совершили набег на Тайнсайд, предав огню аббатства и школы и угнав скот, каждый англичанин, даже очень прижимистый, почувствовал, что должен заплатить налог, чтобы защитить себя. Однако совершенно иное он думал, когда просили деньги на возвращение личных доминионов короля где-то за морем, в чужом королевстве, где ни он, ни его родные никакой собственностью не обладали. И в мерах, предпринятых для осуществления того, что король, в отличие от своих подданных, считал государственной необходимостью и к которым он пришел в результате трехлетней войны с Францией, Уэльсом и Шотландией, Эдуард зашел слишком далеко, гораздо дальше того, что его подданные считали законным или допустимыми. Гасконская война стоила более Ј 400 тысяч; доходы перестали покрывать расходы, а увеличивающийся долг итальянским банкирам стал непомерным. Налоги, собиравшиеся чиновниками графств и сотен и непрестанные требования зерновых, скота и других вещей, необходимых для армии, – древнее право королевских «реквизиций» в военное время – волновало даже самых покорных подданных. В балладе того времени безземельный крестьянин жалуется, что он не может дальше жить, засевая поле оставшимися после сбора колосьями, «ведь каждое четвертое пенни надлежит отдать королю». За три прошедших года взимался налог на движимое имущество: случай беспрецедентный. Налог на шерсть – maltote или «злая пошлина», как его называли, – причинил ущерб каждому владельцу овец в королевстве. В результате шумных протестов он был снижен с пяти марок за мешок до трех, но даже это казалось тяжелым бременем, так как богатые продавцы шерсти просто переложили эту ношу на плечи производителей за счет снижения цены. В феврале 1297 года Эдуард приказал все существующие запасы шерсти выставить на продажу в течение месяца в назначенных портах и лишь по предъявлении ярлыка казначейства вывозить в Нидерланды, чтобы добыть денег для своих союзников и финансировать ведущуюся кампанию во Франции.
В мае король поступил еще более деспотично. В поисках расширения основы военной мощи своего королевства и надеясь взять на поля Фландрии, где тяжелая кавалерия могла бы сыграть решающую роль, больше рыцарей, чем мог представить истощенный феодальный набор, Эдуард приказал шерифам призвать в Лондон не только своих военных вассалов, но и всех фригольдеров с земельными наделами, приносящими более Ј 20 в год. «Так как они могли бы, – отмечал он, – пригодиться... чтобы отправиться вместе с нашей персоной ради спасения и защиты их самих и всего нашего королевства... и быть готовыми отправиться с нами в чужие страны». Хотя такой призыв и входил в число королевских прерогатив, все же он противоречил каждому правилу и нормам феодальной процедуры. Он вызвал негодование не только у тех, кто попадал под призыв (большинство из них владело достаточными средствами, чтобы взять на себя такую обязанность), но также и у магнатов, увидевших в этом вторжение в сферу их привилегий и угрозу их власти и независимости. Ведь если король мог собрать конное войско, не опираясь на феодальный призыв, их военная монополия, уже ослабленная новыми методами воинского набора, была бы окончательно утрачена.
Самый крупный из магнатов, граф Глостера, умер год назад, смирившись после женитьбы на дочери короля и унижения в суде в Абергавенни. Но дух независимости, столь свойственный ему, унаследовали два маркграфа, Роджер Биго граф Норфолка и Хамфри де Боэн, граф Херефорда. Обоим казалось, что они пострадали от ущемления их прав королем: маршал Норфолк из-за того, что в последней валлийской кампании он был назначен на должность одного из командиров вместо полагавшегося наследственного звания правой руки короля; констебль Херефорд – из-за того, что был, по его мнению, несправедливо наказан за свои действия против Глостера пять лет назад. В начале марта произошел инцидент в Солсбери, когда король приказал маршалу возглавить военную операцию в Гаскони, в то время как сам намеревался отправиться во Фландрию. Байгод отказался, ссылаясь на то, что в соответствии с долгом может служить за пределами государства лишь под личным командованием короля [204] . Эдуард рассердился и, сыграв на имени графа, угрожал ему: «Ей-Богу, сэр граф, или ты поедешь, или тебя повесят!» [205] , на что Байгод ответил: «Не считая того, сэр король, что я и не поеду и не буду повешен!» После чего он отбыл в свои наследственные земли в Южном Уэльсе, где позже к нему присоединился и констебль. Вместе оба магната созвали личный парламент своих собратьев-маркграфов в Уайрском лесу и договорились принять меры в ответ на революционные требования своего суверена. Когда в июле крупные вассалы и фригольдеры, получавшие доход более Ј 20, собрались по призыву короля у стен собора св. Павла, и маршал, и констебль полностью отказались как присоединиться к ним, так и выполнить свой наследственный долг, ибо их призвали не так, как этого требовала процедура феодального призыва. После нескольких попыток заставить их пересмотреть свое решение, король освободил их от обязанностей и назначил других маршала и констебля на их место.
204
«Я с радостью отправлюсь с Вами, мой король, несясь перед
205
«By God, Sir earl, thou shalt either go or hang!» – имя Байгод звучит так же, как выражение «ей-Богу». – Прим. ред.
Полному решимости королю трудно было помешать. Эдуард обратился к народу, апеллируя к понятию национального или патриотического долга, который он неосознанно искал, чтобы заменить им феодальный. «Дело так велико, – писал он, – и так близко затрагивает всех и каждого в королевстве, что мы не можем уступить ни одному человеку». Помирившись с архиепископом, чьи имения и доходы он вернул без всяких условий, король произнес пылкую речь с трибуны Вестминстерского аббатства, обращенную к толпе его последователей, включая сына Эдуарда, примаса и графа Уорика. Он возвещал, что с общими опасностями надо бороться совместными силами. Со слезами на глазах король умолял своих подданных простить его и его чиновников за все то, что они изъяли не в соответствии с законом, объясняя, что это исключительный случай, и они получат свое имущество в полной сохранности. «Вот, смотрите, – говорил он, указывая на своего тринадцатилетнего сына, – я иду навстречу опасностям во имя вас. Я умоляю вас, если я вернусь, примите меня так, как вы это сделали сегодня, и я возмещу вам все, что я взял. Если же я не вернусь, коронуйте моего сына» [206] .
206
Flores Historiarum, III, 294. Cit. Wilkinson, I, 212-13.
Все, кто слышал речь, были глубоко тронуты. Архиепископ плакал, и зрители поклялись в верности принцу. Среди тех, кто молился за успех предприятия Эдуарда, был Оливер Саттон, почтенный епископ Линкольнский, ранее так стойко противостоящий его требованиям заплатить налог [207] . Но хотя в ответ на обещание подтвердить Великую хартию вольностей и оставить свой план заставить фригольдеров служить за пределами королевства, рыцари графства, прибывшие на его призыв в Лондон, пообещали королю субсидию в восьмую часть, основная масса магнатов угрожающе осталась в стороне и, провозглашая, что «все общество печалится», продолжала взывать к хартиям, которые их предшественники выжали из отца и прадеда Эдуарда.
207
Rosalind Hill, Oliver Sutton, 27-8. Тем не менее молитва о заступничестве, которую он обязал' исполнять в своем диоцезе, имела некоторые оговорки. «О, Господь, за силу их, вся надежда в тебе, и славную победу, за которую боремся, услышь наши молитвы и даруй, чтобы король наш мог благоразумный размышлять и с усердием осуществлять только то, что Твоему величию будет угодно, и чтобы с Твоей помощью и Твоим высшим руководством он достиг процветающего и счастливого конца в тех делах, которые он совершил, через Господа нашего Иисуса Христа».
Осознав, к чему привела оппозиция графов, король 12 августа из Удимора, расположенного рядом с Уинчелси, куда он прибыл, чтобы управлять погрузкой своей армии, издал манифест, оправдывающий его действия и затрагивающий события, приведшие к ссоре с магнатами.
«Король всегда желает мира, спокойствия и благосостояния всех жителей его королевства. В особенности он хотел бы, чтобы после его поездки, совершаемой во имя славы Божьей, дабы восстановить его наследственные права, которые он утратил в результате мошенничества короля Франции, а также во имя славы и прибыли его королевства, все, что могло бы нарушить мир и покой его королевства, было бы полностью устранено... Говорили, что король послужил во вред своему королевству, о чем он осведомлен, например, вспомогательные средства, которые он зачастую просил у своего народа. Но ему пришлось сделать это из-за войны, которая была спровоцирована против него в Гаскони, Уэльсе и Шотландии, и без помощи своих верных подданных он не смог бы защитить ни себя, ни королевство. Он глубоко огорчен, что возложил па них такую тяжелую ношу, и умоляет их простить его, ибо он ввел эти налоги не для того, чтобы покупать земли или владения, замки или города, по единственно, чтобы защитить себя, их и все королевство. И если Господь позволит ему когда-нибудь вернуться из плавания, которое он сейчас начнет, он хотел бы, чтобы все знали: у него есть воля и великое желание действительно улучшить все в соответствии с волей Господней и желаниями людей».
Посланное шерифам с приказанием обнародовать письмо заканчивается напоминанием об опасностях гражданской войны и «великом раздоре, который ранее возникал в королевстве из-за споров между королем и его подданными, и вредом, который они нанесли» [208] .
Хотя Эдуард, как всегда, искал поддержки у своего народа и был готов на различные трудности, чтобы добиться ее, ничто не могло отвлечь его от цели. Он считал, что его дело было правым, а фламандская экспедиция предлагала пути возвращения того, что ему принадлежало по праву, и это был долг его подданных помочь ему. Он продолжал не замечать протесты магнатов. Несколько дней спустя, когда король ехал верхом вдоль крепостных валов нового порта в Уинчелси, его лошадь, испугавшись ветряной мельницы, шарахнулась в сторону, и Эдуард упал на насыпь, чудом избежав смерти. Но это его не устрашило. И хотя всего лишь около четверти вооруженных всадников от числа, которое он надеялся взять во Фландрию, прибыло, он отплыл в конце месяца, оставив свое королевство в замешательстве и неразберихе.
208
Rymer's Foedera cit. Wilkinson I, 219.
Одним из признаков беспорядков в каждой части страны, которое король проигнорировал, были новые волнения в отдаленных районах Шотландии. Они происходили не среди землевладельцев и военных, которые подчинились королю, а среди мелких джентри, фермеров и крестьян, никогда не принимавших участия в управлении северным регионом. Как и в Уэльсе, недовольство возникло из-за бестактности и продажности ответственных английских чиновников, которые в противоположность идеалам Эдуарда, но зато в соответствии с обычной в то время практикой, не упускали возможности нагреть руки. Говорили, что клерки в суде английского юстициария брали пенни с каждого тяжущегося, «посредством чего стали весьма богатыми». К тому же существовало опасение, связанное с военными приготовлениями короля, что он собирается забрать на войну в чужую страну не только аристократов, но и средний класс.