Эпоха рыцарства
Шрифт:
Такое же требование английского короля к валлийцам отвергнуть примитивные законы прошлого во имя справедливости разрушило планы Эдуарда на мирный союз с Уэльсом. Как только Баллиоль отказался от права своего королевства настаивать на условиях Бригемского соглашения, он проиграл. В течение следующих двух лет его постоянно вызывали в королевский суд в Вестминстере, как если бы Шотландия была английской вотчиной. Так как английские суды предлагали более совершенную систему правосудия, чем шотландские, то к ним часто прибегали не только английские и иноземные подданные, как, например, гасконский виноторговец, преследовавший судебным порядком Баллиоля за билль о виноторговле, изданный его предшественником, но и сами шотландцы, недовольные приговорами собственных судов. Наиболее унизительной была апелляция сына бывшего графа Файфа – одного из новых главных королевских магнатов – против судейского решения шотландского совета или парламента. Когда, в последний раз попытавшись оказать сопротивление, Баллиоль отказался отвечать
У него был выход, но этот путь не был счастливым. Баллиоль был не единственным королем, над которым стоял суверен. У Эдуарда тоже был сеньор. Его кузен, Филипп Красивый – от чьих юношеских деяний он хлебнул много горя – обещал уважать, как и Эдуард это делал, узы семейной любви между королевскими домами Англии и Франции, установленные Людовиком Святым и Генрихом III. До сих пор политика велась мудрыми провансальскими юристами, которым этот проницательный, расчетливый молодой человек доверял свои дела, чтобы они расширили его власть, насколько это возможно. Реалист, как и его прапрадед, Филипп Август, французский король стремился продолжить процесс, временно прекратившийся во время правления Людовика Святого, подчинения отдаленных и формально независимых французских фьефов единой власти и закону, как в Англии. Филипп Август вырвал у деда Эдуарда провинции Нормандию, Анжу, Мэн и Турень. Филипп, чья женитьба принесла ему крупный французский фьеф Шампань и савойское королевство, хотел завладеть последним, что осталось от анжуйской империи во Франции, – герцогством своего кузена Эдуарда – Гасконью.
Для этой цели он использовал такие же легальные средства, что и Эдуард в Шотландии. Несмотря на соглашение, которое он заключил на заре своего правления, не рассматривать дела из гасконских судов во французских, теперь он использовал любой предлог, чтобы заставить кузена предстать перед своими судьями. Его «официальные рыцари», как он называл своих чиновников, были знатоками в возвращении обратно фьефов с помощью юридических тонкостей и судебной конфискации. Летом 1293 года такой повод появился из-за ссоры в бретонском порту, когда гасконский моряк ранил нормандца. Это привело к ответным мерам, вылившимся в серьезную морскую битву между подданными двух королей возле мыса Св. Матфея, за чем последовало разграбление Ля Рошели победившими гасконскими и английскими моряками. Озабоченный компенсацией, которую ему предстояло выплатить, Эдуард предложил рассматривать дело в английском суде, чтобы расследование велось англо-французской комиссией, или же передать его на арбитраж папе. Филипп отверг все его предложения и настаивал на своем праве, как суверена, быть единственным судьей в данном деле. Когда мэр и присяжные города Байонны отклонили требование предаться в руки его чиновников в качестве расплаты за проступок их соотечественника, вместо этого апеллируя к международным морским «законам» и обычаям Олерона, знаменитого соляного порта на гасконском берегу, который был одним из доминионов Эдуарда, он вызвал английского короля, чтобы тот, как пэр Франции, предстал перед его высшим судом или парламентом в Париже.
Эдуард делал все, что мог, чтобы уладить дело. Он поручил своему кузену, Эдмунду Ланкастерскому, организовать формальную сдачу Гаскони, получив, в соответствии с феодальным законом, частное обязательство Филиппа возвратить ее, как только исходный вопрос будет урегулирован. Получив гарантии от французской королевы, Эдмунд приказал наместнику Гаскони освободить замки для констеблей Франции, после чего армия Филиппа вошла в герцогство и заняла Бордо. После шестинедельного ожидания Эдмунд спросил, когда Филипп выполнит свою часть сделки. Ответ гласил, что его французский государь ему ничего не вернет. 5 мая 1294 года в парламенте в Париже было объявлено, что герцог Аквитанский лишен своего фьефа за оскорбление власти.
Эдуард попал в свой собственный капкан; закон обманом изгнал его из французских наследственных доминионов. Только Байонна и дикие пиренейские земли на самом юге Гаскони и маленькие города Бурж и Блай в устье реки Жиронды остались в его руках. Более того, так как единственным средством сообщения с украденными территориями был водный путь, а Бордо находился в четырехстах милях от Англии, возвратить их было чрезвычайно трудно, если вообще возможно. Еще более раздражало Эдуарда то, что тем летом он должен был оплатить крестовый поход за возвращение Сирии, где тремя годами ранее мамелюки лишили христиан их последнего азиатского опорного пункта. По специальному повелению папы огромные суммы были собраны на экспедицию и хранились в церковных кассах и сундуках религиозных домов. Но из-за ссоры двух сильнейших королевств христианского мира крестовый
Эдуард был в ярости. Он наложил эмбарго на французские суда, закрыл порты и приказал своему вассалу, шотландскому королю, поступить таким же образом. Когда парламент магнатов и рыцарей графств собрался в Вестминстере вскоре после Троицы, король заявил им, что «даже если у него не останется ничего, кроме пажа и коня, он будет сражаться за свои права до самой смерти и мстить своим обидчикам».
Географическое положение Гаскони позволяло французскому королю держать ее мертвой хваткой, а феодальная армия, куда более многочисленная, чем та, которую мог собрать Эдуард у своих вассалов, делала Филиппа практически непобедимым. Чтобы заставить его ослабить хватку, Эдуарду не только пришлось бы перебросить через моря, кишевшие пиратами, армию и транспорт, но также найти союзника, который предоставил бы ему плацдарм на континенте и военную помощь, чтобы компенсировать превосходство Франции в людских ресурсах.
Со своей обычной решительностью Эдуард приступил к поискам союзников. Большинство северных и восточных соседей Франции были встревожены захватнической политикой ее правителя, особенно новый король римлян, или, в большей степени, германский правитель, Адольф Нассауский. В обмен на субсидию в 100 тысяч марок он согласился объявить войну Филиппу. Таким же образом поступили зятья Эдуарда, герцог Брабанта и граф Барский. Но единственный правитель, чье союзничество могло бы сделать коалицию против французского короля эффективной, его вассал граф Фландрии, слишком боялся своего сюзерена, чтобы испытывать судьбу вместе со своим английским собратом. И даже предложение Эдуарда выдать дочь за его сына, наследника английского престола, не могло соблазнить графа пойти на такой риск, хотя его подданные были почти разорены из-за эмбарго, установленного Англией на погрузку шерсти во французских королевских портах.
Эдуард планировал перебросить армию в Гасконь в три этапа. Авангард под командованием его племянника, Джона Бретонского, графа Ричмонда должен был приплыть в июне 1294 года. Более крупные силы графов Ланкастера и Линкольна – осенью, в то время как он сам последовал бы за ними с основным войском перед Рождеством. В добавление к феодальному флоту Пяти портов король приказал своим лесничим поставить строевого леса на двести кораблей. Для командования флотом он назначил адмиралов – впервые так поименованных в английской истории – для южных и восточных берегов страны. Одному из них, джентльмену, уроженцу графства Кент, по имени Уильям Лейберн, позже был пожалован титул «адмирала морей короля Англии».
Все эти приготовления и союзы неизбежно влекли за собой денежные траты и увеличение налогового гнета в Англии, Уэльсе и Шотландии. Так как подданные Гаскони теперь были во власти французского короля, Эдуард не мог финансировать возврат герцогства из собственных доходов. Однако он мог получить большой кредит у итальянских банкиров (и в течение следующего года он занял двести тысяч золотых флоринов у Фрескобальди); последней надеждой для него были феодальные держатели, землевладельцы и торговцы островного королевства. И для этого, поскольку он выходил за рамки определенных обычаев, ему было необходимо согласие этих людей.
Однако такое согласие было непросто получить, ибо англичане не считали своим делом защиту или возвращение фьефа их суверена. Но трудно было противостоять давлению Эдуарда в деле, которое он считал посягательством на свои права. В конце концов он добился введения налога из десятой части с имущества от магнатов и рыцарей графств в заседавшем после Троицы парламенте и налога, состоящего из шестой части на имущество, оговоренного отдельно, от лондонских торговцев. Их согласием он воспользовался, чтобы обложить налогами на тех же условиях горожан других городов. Король также получил от торговцев шерстью дополнительный сбор: за каждый экспортируемый мешок шерсти не менее пяти марок – в десять раз больше, чем требовала того «древняя и великая традиция», с которой он был согласен в самом начале своего царствования [194] . Но крупнейший обладатель богатства страны, Церковь, весьма возражала против финансирования войны между двумя христианскими королями. Под предлогом изъятия из обращения порченых монет, дабы остановить понижение их себестоимости, – дело, не требовавшее отлагательства ввиду необходимости вывоза монет в Европу, – Эдуард уже приказал своим чиновникам «занять» деньги, собранные духовенством и хранившиеся в церквах на нужды крестового похода. Так как архиепископ Кентерберийский в это время находился за пределами государства, король лично созвал церковный собор и вступил в спор с собравшимся духовенством в капитульной палате в Вестминстере. Когда Церковь наконец неохотно выразила готовность отдать пятую часть своих доходов – доход с земель духовенства, находящихся в феодальной зависимости, – он категорически отверг это предложение и потребовал половину. И хотя король не имел власти облагать их налогами без согласия Церкви, церковнослужители не посмели отказать ему. Так велик был трепет, который он внушал окружавшим, что Декан собора Св. Павла упал замертво у его ног.
194
Учитывая протесты народа, позже он снизился до трех марок.