Эпоха рыцарства
Шрифт:
С падением Ла Реоля в начале 1374 года все, что осталось от английской заморской империи, было Кале и тонкая полоска побережья между Бордо и Байонной – меньшая, чем даже при вступлении Эдуарда на престол. Побудив французов к национальному самосознанию, ее король и принцы не могли больше сопротивляться естественному объединению французов. Но англичане все еще не могли этого видеть; после стольких побед поражения казались им карой за грехи их правителей. Они с ужасом наблюдали своего короля – когда-то бывшего идеалом христианского рыцаря – наряжающего свою конкубину в драгоценности умершей королевы и указывающего ее в турнирных списках как Леди Солнца. Они с жалостью узнали о состоянии великого воина, его сына, прикованного к постели в своем замке в Беркхемстеде. И они поносили королевских министров, а когда появлялась возможность, через своих представителей в парламенте, отлучали их должности.
Первыми почувствовали этот гнев придворные епископы, с помощью которых Эдуард, с момента своей краткой ссоры с архиепископом Стратфордом тридцать лет назад, осуществлял управление королевством. Место Уильяма Эдингтонского, великого епископа Уинчестерского, который был правой рукой короля в славные годы побед при Креси и Пуатье, было отдано в середине шестидесятых не менее способному администратору Уильяму Викенгемскому – клерку низкого происхождения, который был посвящен в сан священника только в 37 лет, но который стал необходимым королю в качестве смотрителя
418
Торп, уроженец Норфолка и покровитель Кембриджского университета, был главным судьей Суда Общих Тяжб; Нивет, богатый нортгемптонширский землевладелец, – главным судьей Суда Королевской Скамьи. D. N. В.
Весной 1376 года, управляя Англией уже три года без сбора парламента, Ланкастер был вынужден его созвать под угрозой государственного банкротства. Возмущенные унизительными условиями перемирия, которое он заключил с Францией как раз в тот момент, когда военные действия в Бретани под командованием его брата графа Кембриджа стали более успешными, а также тратой огромных сумм, собранных на военные нужды, народные представители были в решительном настроении. Их поддерживали два члена королевской семьи – принц Уэльский и Эдмунд Мортимер граф Марча, муж принцессы Филиппы, внучки короля. Десятинедельное заседание парламента – самое долгое в истории – было отмечено дерзостью Общин, которые доминировали при разборе дел. Призываемые в парламент не поименно, как это делалось с лордами, а посредством общих призывных грамот, направляемых шерифам, 74 рыцаря графства и примерно 200 горожан, которые с начала царствования Эдуарда призывались почти на каждое заседание, вели себя до настоящего времени, как с ними и обращались, как очень скромные партнеры в universitas королевства. В 1348 году они перестали давать королю советы по поводу ведения войны, поскольку они «слишком невежественны и глупы давать советы по таким важным делам». Их функцией, как она определялась в традиционной формуле королевской призывной грамоты, было «с полным и достаточным правом за себя и свои общины совершать и советовать о тех вещах, которые в нашем парламенте будут определены» – другими словами, передать налогоплательщикам решение о принятии тех субсидий и налогов, которые король потребует.
При этом они с таким упрямством настаивали на своем праве отказывать во введении любой новой формы налогообложения – это касалось не только прямых налогов на имущество, но после 1340 года и таможенных пошлин в королевских владениях [419] , – что при постоянной нужде правительства в дополнительных ресурсах дохода для ведения войн они сделались существенной частью государственного механизма под названием «совет и согласие». Без полной реализации этого принципа, их право отказа делало их необходимыми для управления государством до тех пор, пока продолжались войны и увеличивались расходы правительства. Постоянная нужда короны в деньгах на войну на протяжении целого поколения стала причиной того, что представители от двух различных социальных групп, воинов-рыцарей, владеющих землей, и горожан, занимающихся торговлей, объединились для обсуждения финансовых вопросов. Однако нерешительные сначала, они выработали привычку встречаться вместе для обсуждения тех дел, которые касались обеих групп. Поступая таким образом, они неосознанно и случайно создали единую ассамблею – вызываемую к жизни каждой успешной встречей парламента – представлявшей общину графства и города. Являясь уникальным объединением среди жестко отделенных друг от друга сословий или «штатов», которые составляли парламенты других европейских королевств, они к концу царствования Эдуарда III уже сформировали постоянную организацию, которая в следующем веке станет известной как Палата Общин. Заседая отдельно от лордов в своей собственной палате – одно время это была Расписная Палата Вестминстерского дворца, другое – Палата для собрания каноников Вестминстерского аббатства – в течение около пятидесяти парламентов, собранных в царствование Эдуарда, они пришли к совершенствованию своей собственной процедуры организации дел, отличной от более ранних времен, когда такая процедура была создана единственно для удобства короля и Совета. Это случилось в большинстве своем благодаря юристам, которые часто избирались в качестве представителей местными общинами, поскольку имели профессиональную квалификацию, и которые внесли в работу этого выделяющегося института свои обычаи точного мышления и строгого соблюдения процедуры и прецедента [420] .
419
В странно пророческом и псевдоисторическом трактате о полномочиях и процедуре ведения парламентских дел под названием Modus Tenendi Parliamenti, было сделано заявление, что два рыцаря имеют преимущество в голосовании по поводу предоставления и отказа в помощи, чем самый могущественный граф. Это положение, хотя и неверное для царствования Эдуарда II, сделалось частичной реальностью в конце царствования его сына. Wilkinson, III, 64, 323-31, 356.
420
«Именно юристы усовершенствовали парламентскую процедуру таким образом, что он стал действующей ассамблеей и единственной в своем роде посреди средневековых представительных собраний, которые выжили и сделались внутренней частью механизма управления». W. Holdsworth, Makers of Law, 55.
Большинство парламентских дел было сосредоточено вокруг петиций к королю, взывавших к справедливости и реформе закона, которые в больших количествах приходили в начале каждой сессии парламента и которые теперь все больше и больше отсылались королем и его советниками на рассмотрение Общин. Те, которые касались скорее публичных, нежели частных интересов, после отсеивания и проверки направлялись к возбуждению
Сверх того, члены Общин приобрели корпоративное чувство и обычай совместных действий. Хотя благодаря превосходству своего социального статута рыцари графств заняли лидирующее положение в дебатах, они составляли единое сословие – общины или народ королевства, весьма далекое от лордов, а не отдельные сословия рыцарей и горожан, как в континентальных парламентах. Они представляли не классы или их название, но местность, действуя вместе для «общего блага», ставя корону в известность о нуждах и взглядах своих местных общин, и привнося свое влияние в орган, на котором зиждилась власть в Англии – королевский Совет или, исходя из настоящей тенденции в условиях большого кризиса в политической жизни государства, короля в парламенте. Их влияние и престиж были больше, потому что даже когда, что иногда случалось, они были младшими сыновьями баронских семей, рыцари заседали вместе с горожанами как простолюдины. Как Лордам, так и Общинам легче стало действовать сообща, монархии – труднее покушаться на свободы подданных посредством натравливания одного класса на другой. Без этого тенденция к абсолютизму, являющаяся неотъемлемой частью растущего могущества национальной монархии, могла бы стать слишком сильной и способной к сопротивлению, как это произошло практически в каждом европейском королевстве между XIV и XVII веками.
Когда в конце апреля 1376 года канцлер сэр Джон Нивет обратился к собравшимся лордам и Общинам в Расписной Палате в присутствии короля и его сыновей, советников и судей, все понимали, что государственные дела приняли скверный оборот. Провозгласив, что государство находится в смертельной опасности и враги в лице Франции, Испании, Гаскони, Фландрии и Шотландии уже наготове, он попросил налог в размере десятой части доходов с духовенства и пятнадцатой части доходов с мирян и дополнительные пошлины на шерсть и другие товары для обеспечения защиты от вторжения и ведения войны с Францией. В соответствии с обычаем, он закончил прямым обращением к рыцарям и горожанам, взывая к их верности и угрожая конфискацией имущества, что если есть что-либо к улучшению и исправлению или если государство плохо управляется, или даются вероломные советы, по их доброму совету они должны принять меры [421] . Обеим палатам было затем приказано разойтись по своим местам: Лордам – в Белую Палату королевского дворца, а Общинам – в зал для собрания каноников Вестминстерского аббатства, и там «обсудить и посоветоваться друг с другом».
421
The Anonimalle Chronicle (ed. V. H. Galbright), 79-80 cit. Rickert, 163-164. Учитывая обзор этого же заседания в Chronicon Anglicae Томаса Уолсингема, можно проследить первые дискуссии в парламенте. Wilkinson, II, 210.
Когда Общины встретились на следующее утро, они прежде всего поклялись во взаимной преданности, а также сохранить все услышанное в тайне. Затем «рыцарь из южного графства» направился к аналою в центре зала и, ударив по нему, дал выход тому, что было у каждого на уме. «Вы слышали, – сказал он, – как печальны наши дела в парламенте, как наш господин король просил духовенство и общины о налоге в десятую и пятнадцатую части дохода и пошлин на шерсть и другие товары. По моему мнению, это слишком много, ибо общины и так слишком ослаблены и обнищали из-за различных поборов и налогов, которые они платили до настоящего времени, и чего они более не в силах выдержать. Кроме того, все, что мы давали на ведение войны долгое время, мы потеряли, потому что эти деньги были растрачены и разворованы. Так что было бы неплохо рассмотреть вопрос, как наш господин король может жить и управлять своим королевством и вести войну на доходы со своих доменов, а не требовать выкуп со своих вассалов. Также я слышал, что есть некоторые люди, которые, о чем не знает король, имеют в своих руках имущество и богатства на большую сумму золота и серебра, и что они обманом утаили эти указанные богатства, которые приобрели через вероломство и вымогательство».
После этого оратор за оратором выходили к аналою, чтобы выразить общее мнение, что лорд Латимер, королевский управляющий и финансовый агент, лондонский купец и исключительно непопулярный спекулянт по имени Ричард Лайонс получили огромные прибыли от того, что рыночная таможня была перенесена из Кале, от того, что без нужды авансировали королю деньги под вопиюще высокие проценты и от того, что выкупали старые долги короны у ее кредиторов за десятую или даже двенадцатую часть их номинальной стоимости и затем убеждали своего дряхлого господина полностью возмещать их. Все, однако, чувствовали, что перед лицом таких могущественных людей, как Ланкастер и Латимер, общинам бесполезно будет действовать без, как кто-то правильно заметил, «совета и помощи тех, кто могущественнее и мудрее». Было, таким образом, предложено обратиться к лордам и испросить назначение комиссии из четырех епископов, четырех графов и четырех баронов для консультации с ними по вопросу о внесении улучшений и исправлений.
Эти прения, длившиеся целый день, закончились речью управляющего графа Марча, рыцаря графства от Херефорда по имени Питер де ла Map. Он подвел итог дебатам и мнениям, высказанным Общинами, да так умело, что он был единодушно приглашен быть оратором от Общин или их спикером. Именно он первым занял эту должность. «Не страшась угроз со стороны своих врагов, – как свидетельствует Сент-Олбанский хронист, – стойкий к интригам завистников», он исполнял свои обязанности с твердостью и решимостью. Когда Общины прибыли к дверям Белой Палаты и только их лидерам разрешено было переступить порог, остальные же были оттеснены назад, де ла Map, не испугавшись неудовольствия герцога Ланкастера [422] , отказался говорить до тех пор, пока все члены палаты не будут впущены в зал. Он не пошел также ни на какие уступки, когда герцог, столкнувшись с его упрямым молчанием и «большой неловкостью», заметил: «Сэр Питер, нет необходимости для того, чтобы так много представителей Общин присутствовали здесь для ответа, но достаточно двух или трех, согласно существующему обычаю». В конце концов, когда стало ясно, что у короны нет никакой надежды получить субсидии до тех пор, пока Общины не будут удовлетворены, герцог согласился, и те, кого оставили за дверями, вошли.
422
Говорят, что он сказал: «Что это рыцарское отродье себе позволяет? Они что думают, что они короли или принцы в этой стране? Откуда, спрашивается, они набрались этой гордости и высокомерия?». Thomas Walsingham, Chronicon Anglicae, cit. Wilkinson, II, 217.