Эр-три
Шрифт:
Тем временем, криминалисты закончили возиться с дверью, порогами, косяком, и, кажется, даже потолком. Старший полицейский — тот самый, который был в форме и говорил по-французски — подозвал стоящих в отдалении непричастных.
– Ponyatyje, - непонятно пояснил он.
– Свидетели, - поспешила перевести девушка Анна Стогова.
– У нас так положено, при осмотре места происшествия должны присутствовать двое независимых свидетелей.
– У нас точно так же, - с умным видом кивнул я.
Вопреки самым моим опасливым ожиданиям, внутри квартиры никакого особенно разгрома не оказалось. Меня, правда, внутрь пустили
Один из криминалистов, тот, что до того делал моментальные снимки моей несчастной двери, убрал куда-то фотокамеру, и вооружился взамен уже привычным макси-карандашом стандартного советского жезла. Несколько пассов — и вся комната (со своего места я видел только прихожую) как бы покрылась объемной координатной сеткой приятного зеленого цвета. Поверх сетки выделялись ярко-голубые линии передачи эфирных сил и столь же яркие, но уже желтые, электрические провода. Эксперт, оглядев понимающим взглядом получившуюся картину, забубнил себе под нос что-то на советском.
– Свидетелей прошу обратить внимание, - перевела мне девушка Анна Стогова.
– Следы…
Вдоль плотного цветастого коврика, растянутого между входом и аркой внутреннего дверного проема, действительно просматривалась цепочка следов — почему-то, ярко-розового цвета. Эфирные отпечатки, по всей видимости, принадлежали человеку небольшого роста и с достаточно маленькой стопой.
Песья моя натура немедленно взяла верх над человеческой: мне захотелось, во-первых, принести пользу, во-вторых, показать себя с лучшей стороны, и, в-третьих, банально выпендриться. Кроме того, ваш покорный слуга был точно уверен, что на всю округу лучший нюх — именно у него, профессора Амлетссона, а он, в смысле, нюх, а не профессор, наверняка превосходит хитрые приборы, несомненно имеющиеся у экспертов.
– Женщина, - сообщил я переводчику, делая вид умудренный и слегка надменный.
– Скажите эксперту, что эти следы оставила женщина. Это произошло не более двух часов назад, - я принюхался, избыточно и напоказ: вся нужная информация уже была получена мной посредством обычного дыхания, без театральных жестов.
– Буквально перед взломом она посещала столовую: ела суп и куриные котлеты со сливочным маслом. Кажется, это блюдо называется po-kievski.
Конечно, лезть в работу профессионалов не следовало: я уже ожидал отповеди, гневной или безразличной, но эксперт кивнул, благодарно и неожиданно, и принялся набивать какой-то текст на сотворенной в воздухе эфирной клавиатуре.
– Фиксирует Ваше, профессор, мнение, - пояснила действия полицейского девушка Анна Стогова.
– Его, конечно, нельзя применить в суде, но, как оперативную информацию…
Осмотр завершился, и с завершения прошло два часа. Еще прошел немного терзавший меня мандраж, вместе с волнением ушли опасения… Что не прошло, и проходить не собиралось — так это чудовищное недоумение, вызванное произошедшим.
Понимаете, эта неизвестная женщина (хотя, как мне негромко сообщила переводчик, полицейские допускали версию невысокого и некрупного мужчины — будто можно обмануть нюх давно не лакавшего алкоголя псоглавца!) - не взяла ничего, ну, или почти ничего ценного — не считать же за таковую ценность
На своих местах остались достаточно ценные вещи: новенький счетник, буквально накануне выданный мне для возможной сверхурочной работы, несколько украшений — колец и браслетов, которые я не надевал, отправляясь трудиться, и даже настоящие исландские документы, оставленные на самом видном месте.
Этот момент — нетронутые документы — до крайности удивил народного ополченца, одетого в униформу.
– Скажите, профессор, - полицейский обратился ко мне через посредство девушки Анны Стоговой.
– Это действительный паспорт гражданина Исландии?
– Надо проверить. Его уже можно брать в руки?
– уточнил, на всякий случай, я.
– Можно. Его даже не трогали, на обложке нет ни отпечатков пальцев, ни эфирного следа прямого воздействия, хотя, - полицейский произвел легкий пасс карандашным жезлом, - вот тут видно, что злоумышленник довольно долго и пристально смотрел именно на эту поверхность.
В виду, конечно, имелась поверхность тумбы, на которой я оставил свой паспорт этим утром — или, возможно, накануне. Сейчас непогашенная еще координатная сетка дополнилась значком, изображающим небольшой и примитивно нарисованный, но вполне узнаваемый, человеческий глаз.
Полицейский подал буквально пару эфирных единиц: слева от значка появилась поясняющая надпись, цифра «три» и советская буква, очень похожая на заглавную М, только, почему-то, в нижнем регистре. Я предположил, что в виду имеются минуты: о том, что в советском языке применяется иногда совершенно латинские термины, мне стало известно в первые же дни моего пребывания в Союзе.
Паспорт оказался у меня в руке очень быстро и самым логичным образом: я просто поднял его с тумбы.
– Смотрите, - я старался, чтобы действия и слова мои были как можно более далеки от переполняющего меня злого ехидства, но получалось, видимо, не очень хорошо: полицейский заметно напрягся.
– Смотрите, - повторил я для пущей внятности, - вот это — обложка. Внутри нее — паспорт.
Я раскрыл книжечку документа в первом попавшемся месте, и местом этим, крайне удачно, оказался разворот с фотографией моей морды: значительно более юной, чем в оригинале, но все еще вполне узнаваемой.
– Вот. Фотография, все положенные надписи, голограмма.
– Я закрыл паспорт и протянул его эксперту.
– Можете убедиться сами.
Брать в руки мой паспорт полицейский отказался.
– Не имею права, - задумчиво и как-то даже грустно протянул он.
– Мнению Вашему верю, в протокол вношу: гражданин Амлетссон утверждает, что найденный при осмотре документ — его личный паспорт гражданина Исландии.
Из дальнейших объяснений, сделавшихся, отчего-то, сбивчивыми и невнятными, следовало, что настоящие капиталистические документы — лакомый кусочек для разного рода криминального элемента, не до конца еще изжитого в Советской России, и похищения моего паспорта следовало ожидать от неизвестного в первую очередь.
В общем, мне следовало радоваться, я и обрадовался, но не до конца, поскольку во всей моей квартире не нашлось предмета всего одного, но достаточно для меня важного. Я не досчитался информационного кристалла, в тонких твердотельных схемах которого хранился мой личный архив.