Эр-три
Шрифт:
– Ara, nje rasstraivajsya!
– сообщил мне носитель буйной черной шевелюры, почти скрывающей аккуратные рожки.
– Budet I na nashej ulitse prazdnick!
Я, разумеется, ничего не понял, но, на всякий случай, кивнул в ответ.
Разные технические устройства здесь продавались тоже, и элофонов среди них было целых пять моделей из существующих в Союзе девяти. Искомого и желаемого Bolshevick среди них не оказалось.
У меня, конечно, был план: вежливо поздороваться, ткнуть когтем в искомую модель, оплатить и забрать покупку с собой, не вступая в невозможный, по
Вместо отсутствующего на витрине переносного элофона я ткнул пальцем в другой, стационарный, стоящий на приставной полочке у прилавка, и изобразил модой своею приличествующий случаю вопрос.
– Na zdorovje, - одобрительно сообщил мне продавец. Я подхватил трубку аппарата и набрал по памяти короткий номер.
Девушка Анна Стогова явилась буквально через восемь минут: я вовремя заметил большие часы со стрелками, и ловко засек время.
– Да, профессор, вынуждена Вас расстроить, - обратилась ко мне переводчик после короткой беседы с продавцом.
– Потребной Вам модели в продаже нет, а даже если бы и была, Вам бы ее все равно не продали.
– Что, она так дорого стоит?
– удивился я.
– В любом случае, и я сам, вроде бы, не нищ!
– Что Вы, товарищ профессор, - переводчик поспешила отмести всяческие подозрения в негативной оценке моей платежеспособности.
– Дело не в деньгах. Просто на продажу именно этой модели элофона есть ограничения: покупатель должен иметь не менее пяти лет прогрессивного стажа в Партии, с набором семи тысяч квалификационных баллов социального рейтинга!
Я расстроился: никакого подобного рейтинга у меня, конечно, не было, да и вступить в единственную в Союзе партию я не успел бы чисто технически.
– Жаль, - сообщил я сразу переводчику и продавцу.
– Скажите, профессор, - мне неожиданно показалось, что девушка Анна Стогова смотрит на меня с некоторым даже подозрением.
– Зачем Вам именно эта модель? Этот элофон совершенно ничем, ну, кроме небольшого нюанса, не отличается от более младшей версии, модели Grazhdanin. Вам ведь не нужен блок избыточного шифрования сигнала?
Собеседница, вроде, и говорила со мной по-британски, но смысл сказанного от меня все равно ускользал: я понял только то, что младшая модель должна меня полностью устроить. Поэтому, наступив на горло собственному перфекционизму…
– Хорошо. Пусть будет Grazhdanin, - согласился я.
Искомый аппарат, кстати, в продаже нашелся, и сделал это исключительно вовремя: со следующего дня мне предстояло проводить много времени на собственно Объекте. Стационарный элофон, удобно установленный в лаборатории, становился мне почти совершенно недоступен.
В трудах и заботах прошел день, и, наконец, наступил вечер, а за ним и ночь настала.
Ночью мне снова приснился кошмар.
Сюжет сна повторялся несколько раз, будто бы с вариациями, но я откуда-то знал, что происходит каждый раз одно и то же.
Был солнечный вторник, и я шел по улице Нового Орлеана — столицы, де-факто, южных штатов, которые в самих САСШ уже давно не называют южными:
Феномен этот, кстати, несколько заинтересовал меня за год до пандемии Зубчатой Чумы, временно сделавшей невозможными и перелеты, и пересечение границ, и даже, в некоторых случаях, выход из-под странного домашнего ареста, каковому в разных странах изобретались различные благозвучные названия.
Никакой чумы конкретно в тот момент еще не было, а возможность поработать в САСШ — была, североамериканцы как раз начинали проект освоения своего заполярья, и моя специальность могла бы прийтись весьма кстати. В итоге, я никуда не поехал: стало лень, хотя себе я, конечно, объяснял всякое и по-другому.
Эдвин, мой странный товарищ, знающий всё и обо всём, загадку южных штатов, которые не южные, объяснил просто: это расизм. Бывший или нынешний — неважно, но американцам страшно не нравится, когда им напоминают об угнетении людей других, отличных от белых хомо сапиенс сапиенс, рас. Южные же штаты, в противовес штатам северным, надолго сохранились в народной памяти как рассадник этого самого расизма, свободная же пресса память эту регулярно обновляла, а интерес к самому явлению — подогревала.
В общем, город Новый Орлеан мне сначала понравился, пусть это и было во сне.
В Новом Орлеане было солнечно и тепло. Мне, строго говоря, тепло везде, на это у меня есть шерсть, пусть и короткая, но вполне функциональная. Если же речь заходит о территориях, расположенных значительно южнее родной Исландии, летом мне там прямо жарко, тепло же — это про зимы, немного мокрые, но бесснежные.
В Новом Орлеане было чисто. Состояние, южным городам не очень свойственное: впрочем, городов этих я видел всего ничего, и расположены они были значительно южнее, почти на самом экваторе. Конкретно, город был один — столица Эквадора, но про это я расскажу как-нибудь потом.
В Новом Орлеане было, на удивление, немноголюдно. По такой хорошей погоде всегда ожидаешь если не толп горожан и гостей города, то хотя бы внушительного их количества: они, горожане и гости, обязаны громко галдеть, мешать гулять по тротуарам, постоянно бросаться под колеса и глайды транспорта и беспрестанно мусорить. Однако, как вы понимаете, толп людей на улицах не оказалось, как не было слышно гвалта и видно под ногами шелестящих оберток.
Второе впечатление пришло сразу же после первого, и было оно немного иным.
В Новом Орлеане было странно. Все, перечисленное выше, накладывалось на другое, читанное и смотренное за всю мою жизнь, и, вместе с впечатлением, появилось понимание: мне зачем-то показывают не город, а его идею, очень гладенькую, сладкую, как патока и насквозь ненастоящую. Новый Орлеан моего сна отличался от любого настоящего города настолько, что приходилось ждать какого-то подвоха.
Подвох не заметил явиться во всей своей красе.
Вдали, на подъеме улицы, застроенной карамельно-ненастоящими зданиями в псевдоколониальном стиле, совершенно из ниоткуда образовалась гигантская человеческая фигура, ярко раскрашенная и какая-то, даже издалека, странная.