Еремеев
Шрифт:
Мальчик с девочкой испуганно переглянулись.
– Ох!
– ахнула девочка.
– Если вам станет плохо, здесь появятся совсем не те люди, и всё пойдёт по-другому, - поспешно зашептал мальчик.
– Вставайте.
Еремеев помотал головой, пытаясь справиться с головокружением. Берёзовой рощи больше не было, вместо неё в нескольких метрах от них топорщился худосочный тощий подлесок. Из подлеска выбежал маленький, по колено Еремееву, сердитый человечек в красном трико. Волосы у человечка были спутаны и торчали во все стороны, как у давно нечёсаного рыжего пуделя.
– Вы кто такие?!
–
– Вон! Вон отсюда!
– Квитанцию! Квитанцию, чёрт бы вас побрал!
– снова зашептал мальчик. Не дожидаясь ответа, он проворно сунул ладошку в карман к Еремееву, достал первое, что попалось под руку, и поспешно сунул человечку квитанцию. Очумевший Еремеев открыл было рот, но слов у него не было, и поэтому с минуту он молча с открытым ртом наблюдал, как гномик, сморщив узкий лоб со сросшимися над переносицей рыжими бровями, читает вслух по буквам его фамилию.
– Е-РЕ-МЕ-ЕВ.
Девочка дёрнула мальчика за рукав, зашептала что-то ему на ухо, но мальчик только отмахнулся от неё.
– Врать неправильно, это очень портит карму. Понимаете, - сказал он гномику, - нам нельзя уходить. Это архат.
И вздохнул.
***
– Что значит 'пытался быть писателем'?
– карлик в сером строго посмотрел на него поверх очков.
Глаза карлика за толстыми линзами были большими и выпученными, а передние зубы напоминали зубы большого старого грызуна, и Еремеев подумал, что похож сейчас на Алису, сидящую перед престарелым безумным кроликом. Получилось смешно.
Всё так же глядя поверх очков, человек-кролик в сером укоризненно покачал головой.
– Смех без причины...
– Признак хорошего настроения, - закончил за него низкий бархатный голос.
Стена напротив Еремеева дрогнула, и прямо сквозь неё в комнатку, где они сидели, туго втиснулось странное, можно даже сказать уродливое существо. Сказать, что он не имело ничего общего с человеком, - это не сказать ничего. У него было длинное, 'тракторное', как у гусеницы шелкопряда-переростка, туловище и огромное количество ходильных ножек. Передняя часть существа была приподнята над полом метра на полтора, а то и больше, потому что, когда 'гусеница' вползла в комнатушку полностью и огляделась, её маленькая чёрная головка зависла чуть выше Еремеевского лица. Какое-то время головка эта качалась из стороны в сторону, оценивая увиденное, как головка озадаченной кобры, потом мельком взглянула на съёжившуюся между детьми Зайку, на лежащую у неё на коленях синюю Еремеевскую стёганку, и повернулась к сидящему за столом человечку в сером.
– У к-к-крапивы в этом году п-почему-то чернеют листья, м-монсеньёр, - заикаясь, пролепетал тот и испуганно задвигал кадыком.
– Зато чертополох вымахал выше моего роста, - заметила 'сороконожка'. Вид у неё при этом был не то инфернальный, не то ярмарочный, балаганный. Она неторопливо просеменила к столу и взяла в висящие на груди 'ручки' лежавшую перед человечком квитанцию.
Еремеев провёл рукой по лицу, стирая выступивший на лбу пот.
– Ну, что ж, господин Еремеев, - сказало существо.
– Пройдёмте.
– Подождите, подождите!
– дёрнулся Еремеев в сторону зажмурившейся Зайки.
– Я не один.
Существо
– Еремеев? Один.
Оно открыло входную дверь, приглашая его на выход. Мальчик с девочкой переглянулись, мальчик кивнул Еремееву: идите, идите, и Еремеев пошёл.
***
– Вы вообще понимаете, во что ввязываетесь?
'Гусеница' семенила впереди него, И Еремееву было хорошо видно, как на её спине под пергаментной бурой кожицей ходят тугие мышцы. Если это всё ещё и был сон, то такой реалистичный, которых ему видеть ещё не приходилось.
– Нет, - честно сказал он.
– Во что?
– Бесстрашие - замечательная вещь. Если не пересекается с членовредительством.
Гусеница замешкалась, принюхалась к чему-то и толкнула незаметную дверь.
– Входите.
Помещение за дверью было точно такое же, как и предыдущее - маленькое, с низким потрескавшимся потолком и забранным решёткой окном. У окна точно так же стоял обычный письменный стол, а в одном из углов на маленькой табуретке сидела особа в сером. Очки с толстыми стёклами, крупные передние зубы и эта серость делали её настолько похожей на предыдущего безумного кролика, что Еремеев даже подумал, а не вернулись ли они каким-то неведомым путём обратно. На коленях у неё лежала большая стопка бумаги, и она с таким остервенением что-то строчила, что Еремеев не удержался.
– Бог в помощь, - выдал он. И смущённо кашлянул.
'Гусеница' хмыкнула, протиснулась между письменным столом и стеной и не очень похоже изобразила сидящего за столом конторского служащего.
– Садитесь, - кивнула она Еремееву.
Еремеев огляделся и сел на стоящую у окна скамью. За окном протарахтело нечто, напоминающее электричку, только сплошное, круглобокое и с ажурным сетчатым гребнем по всей длине.
– Видите ли, потребность в существах, понимающих происходящее, всегда велика.
– Я понимаю, - сказал Еремеев.
– Это более, чем славно, - согласилась 'гусеница'. Она постучала по столу костяшками хитиновых пальцев.
– Потому что у нас тут возникла небольшая проблемка, связанная с непониманием.
Еремеев облизал пересохшие губы.
– Да не волнуйтесь вы так, - 'гусеница' вытянулась вверх и через стол наклонилась прямо к его лицу.
– Сразу вас никто не сожрёт.
И широко улыбнулась беззубым ртом.
Сидящая в углу кроликоподобная особа вскинула голову, захихикала и бросилась протирать очки, а за окном ещё раз протарахтело нечто, теперь уже в обратном направлении.
– Шикарное место, - сказал Еремеев, брезгливо отклоняясь назад от хитиновой головы 'гусеницы' и выглядывая в окно.
– Но шумное.
Конечно, никакой железной дороги там не было, была всё та же худосочная закатная роща и протоптанная через неё широкая грунтовая дорога, воздух над которой дрожал и плавился от жары.
– Шумное, - согласилась 'сороконожка'. Глазки её мигнули.
– Как и всякое перепутье.
Она подтянулась, тяжело перелезла прямо через стол и доверительно устроилась рядом с Еремеевым на скамье. Еремеев, никогда до этого брезгливостью, собственно, не страдавший, инстинктивно подвинулся и оттянул ворот рубашки, пытаясь справиться с дурнотой.