Еремеев
Шрифт:
– О каком это там постижении шла речь, когда вы завалились ко мне накануне?
– Хороший вопрос, Егор Георгиевич, - где-то впереди в густых васильках сразу же откликнулся мальчик.
– Жаль только, что целые сутки потеряны. Я думаю, вообще постигать можно всё. Ну, из того, что в принципе постижимо. Например, местный Рубеж... А что вы думаете про местный Рубеж?
Еремеев поднял голову, чтобы увидеть, далеко ли ещё до туманной завесы, и увидел, как ветер несёт в её сторону небольшую птичью стайку. Стайка была достаточно далеко, но птичек ещё можно было разглядеть, и сердце его сперва замерло,
– Что это за... херовина?..
– брезгливо передёрнулся Еремеев.
– Что?
– не понял мальчик. Он резко остановился, и Еремеев налетел на него со всего маху.
– Так она, эта штука, живая?
– Скажем так, она думает.
– Погоди, погоди, погоди!
– выставив руки, замотал головой Еремеев.
– И что от меня требуется? Понять, как эта штука думает?! Или понять, о чём?!
– Было бы неплохо и то, и другое, - без особой надежды в голосе согласился мальчик.
Птичка, колотившаяся в груди у Еремеева, замерла: у самых его ног из васильков выглянул пёсик - какая-то мелкая беспородная смесь.
– Ав-ав! Ав!
– детским голосом сказал пёс. Точь-в-точь так же мог бы сказать ребёнок, реши он пролаять по-собачьи.
– Странная какая-то игра, - глядя на него, сказал Еремеев. Боюсь, я в такие не очень играю. Самое крутое, на что я способен, это покер.
– Смотрите.
Мальчик наклонился, схватил пёсика за загривок и что-то шепнул ему в ухо. Пёсик пискнул, обмяк, а потом изловчился, выскользнул из рук и нырнул обратно в траву. Он бежал в сторону туманной завесы низом, в траве, и трава колыхалась над этим маленьким бегуном, и туман, как живой, застыл на мгновение, а потом быстро поплыл ему навстречу.
– Не надо ходить туда, куда не надо!
– донеслось уже откуда-то издалека.
– Не лезь! Не лезь! Не лезь!
Наверное, Еремеев всё-таки не шагнул бы в этот шепчущий морок, развернулся и побежал бы назад. Но он был не один, а пацан, казалось, вообще не ведал, что такое страх. Он спокойно стоял, пока туман не накрыл его, а потом бежать было уже поздно.
***
Картинка мигнула - пропала и появилась снова, и в этой новой картинке не было ни поля, ни тумана, ни васильков, а был город - то ли старый Вильнюс, то ли старый Таллинн - с узкими каменными улочками и тонким шпилем ратуши, венчающим большую пустынную площадь. Пустой город и ни души. Кроме того самого маленького мальчика Ромки, сидящего на радиальном парапете пустого сухого фонтана.
– Ну, что, Егор Георгиевич?
– кивнул он.
– С переходом нас.
– У меня такое ощущение, что вместо постижения мне всё явственнее светит...
– Еремеев потянулся указательным пальцем к виску, - помощь специалиста. Вот скажи мне, мой юный друг, как специалист - какой смысл в этих переходах? Я потерялся.
Он потоптался, смахнул рукой с парапета пыль, хотел было сесть, но передумал.
– Знаете, - сказал мальчик, - переходы сами по себе ничего не меняют.
У Еремеева ни с того ни с сего вдруг запершило в горле, и он закашлялся.
– Конечно, - сказал он, откашлявшись, - не несут. Пока в них не запустят какую-нибудь лабораторную крысу типа меня. Я вот чего не понимаю: я-то зачем вам? Я не хожу сквозь стены, не читаю мысли, ужасно не люблю ссориться с драконами или что там ещё полагается делать героям. Я самый обычный...
– Это не главное. Вы - лучшее, что удалось найти.
Еремеев моргнул и подумал, что лучше бы он не моргал. Картинка снова мигнула - вспыхнула и пропала. Сделалось темно и душно. Перепуганный, он схватился одной рукой за ворот своей невидимой рубашки, а второй широко взмахнул в поисках опоры, потому что земля ушла у него из-под ног.
***
– Я умер, - сказал он сам себе.
– Я умер. Правда, не помню как. Может, я плохо вёл себя ещё в детском саду? Баловался за столом, смеялся, поперхнулся косточкой от сливы и... и всё.
Тишина была плотной, почти осязаемой. И страшной.
– Или это 'сороковая' маршрутка, в которой я в пятницу вечером ехал домой, по дороге через Соровку срулила с моста и навернулась в речку. Если это Соровка, то она уж две недели, как подо льдом, а, говорят, лягушки во льду вообще могут храниться вечно. Человек он, конечно, не совсем лягушка, но чёрт часто шутит и менее весёлыми вещами.
Он глубоко вздохнул и пошевелился. Лёгкие были на месте, а в воздухе густо висел запах свежескошенной травы. Где-то далеко, по высокой невидимой крыше, барабанил дождь. Еремеев набрал полные лёгкие этой смеси и крикнул изо всех сил:
– Зоя!!!
Где-то из-за его плеча послышался шорох, а следом и слабый стон.
– Еремеич, ты удивительное создание, - сказал хриплый Зайкин голос.
– Ты вообще когда-нибудь бываешь испуган?
– Я испуган, - сказал Еремеев.
– И ещё как.
Он пошарил рукой в том месте, откуда шёл голос, но ничего не нашёл.
– Ты же осталась там, с той стороны?
– С какой стороны?
– Ну, там, с этой маленькой пигалицей и вурдалаками.
– Фу, Горыч, откуда в тебе эта убогая провинциальность? Пигалица, вурдалаки...
– Чёрт, - сказал Еремеев, - Я так и знал. Ты кто и где моя зайка?
– Знала бы я, где я, - всхлипнула она, и, словно вторя ей, пространство тоже всхлипнуло, и по невидимому полу зашуршало сотнями маленьких лапок.
Зайка взвизгнула: - Крысы!!!
– и в неясном, идущем непонятно откуда свете Еремеев увидел, как она вскочила и как прочь от неё бросились врассыпную маленькие чёрные тени. Темнота вспыхнула на миг и снова погасла.
– Стой, где стоишь, - сказал он.
Осторожно, пытаясь не потерять направление, он встал сперва на четвереньки, потом на ноги и, выставив вперёд руки с растопыренными пальцами, пошёл к Зайке.