Эрина
Шрифт:
Непосредственно перед отправкой посольства на Пангею к нам один за другим явились генеральный канцлер и князь-кесарь. Тон их наставлений отличался диаметрально. Если Штернберг говорил с нами негромко и как-то вкрадчиво, так что создавалось впечатление, будто он беседует лично с тобой, то Ромодановский оказался громогласен. Он потрясал могучими руками и постоянно повышал голос, как если бы его окружали полуглухие люди.
Кайзер нас не посетил. Ведь посольство наше было не совсем официальным и крайне рискованным, почти авантюрой. И потому кайзер должен остаться в стороне от всей этой истории.
По причине той же авантюрности всей этой затеи не было ни прощального банкета, ни каких-либо церемоний.
Снова мы теснились в небольших каютах на двух человек. Меня поселили с полковником Фермором. Здоровенный гренадер занимал, наверное, вдвое больше места, чем я. Даже без доспехов. Я, конечно, человек далеко не сухопарого телосложения, но не мог похвастать столь впечатляющей мускулатурой. В первое время даже завидно стало. Однако уроженец Конфедерации никогда не кичился ею и общался всегда легко и непринужденно, а потому я быстро привык его постоянному присутствию рядом.
Полковник часто сидел на своей койке, одетый в одну майку на голое тело, штаны от полевой формы и в неизменном черном головном платке, украшенном совершенно неуставным серебряным черепом. Иногда он доставал гитару, что все время возил с собой, даже на линии фронта, и начинал перебирать струны. Пел довольно редко, иногда на родном языке, которым я не владел, но и на русском и немецком тоже. Все больше о неразделенной любви или разлуке. О солдатах и офицерах, уходящих на войну, оставляя в тылу любимых, которые то дожидались их, а то нет. Но иногда гитару у него брал я, когда совсем заедала тоска долгого космического перелета. Ведь во время странствий в гиперпространстве, особенно на большой скорости, пассажирам не рекомендовалось покидать свои каюты. Нам и еду доставляли прямо из камбуза специальным лифтом в закрытых подносах.
Играть в карты и пить припасенные мной коньяк с Бадена и Фермором виски нам через время какое-то надоело. Мы большую часть либо валялись на койках, глядя в потолок, либо брались-таки за гитару. Делать-то все равно было нечего. Я вспоминал старинные песни, родом еще с Земли, в основном военные или около военные. Вот только и мой, и Ферморов репертуар с каждым днем становился все более унылым. И что-то более бодрое петь не хотелось совсем.
Наверное, если бы не опыт окопной войны, кто-то из нас двоих точно слетел с катушек. Фермор был близок к этому, когда однажды взялся вроде бы как обычно взял гитару, прошелся пальцами по струнам - и вдруг взгляд его стал совершенно безумным. Полковник ударил по струнам с такой силой, будто хотел порвать их, и принялся выкрикивать смутно знакомые мне стихи.
Я шел один в ночи беззвездной
В горах с уступа на уступ
И увидал над мрачной бездной,
Как мрамор белый, женский труп.
Влачились змеи по уступам,
Угрюмый рос чертополох,
И над красивым женским трупом
Бродил безумный скоморох.
Это напомнило мне майора Штайнметца, который начал декламировать во время последнего приступа
И смерти дивный сон тревожа,
Он бубен потрясал в руке,
Над миром девственного ложа
Плясал в дурацком колпаке.
"Едва звенели колокольца,
Не отдаваяся в горах,
Дешевые сверкали кольца
На узких, сморщенных руках.
Меня начало трясти. Я сжал кулаки, так что быстро заболели пальцы. И зубы тоже, так что заныли десны. Но, не смотря на это, я уже не мог сидеть на месте, и подскочил на ноги. Наверное, принялся бы мерить шагами отведенную нам площадь, не будь она столь мала.
А Фермор все не унимался.
Он хохотал, смешной, беззубый,
Скача по сумрачным холмам,
И прижимал больные губы
К холодным, девичьим губам.
И я ушел, унес вопросы,
Смущая ими божество,
Но выше этого утеса
Не видел в мире ничего.
И тут уже не выдержал я. Не смотря на разницу в весе и впечатляющую мускулатуру, схватил Фермора за плечи и с силой приложил спиной о переборку, разделяющую нашу каюту с соседней. Голова полковника безвольно мотнулась - и он врезался затылком о металл переборки с глухим стуком. Он выронил гитару нам под ноги. Ни в чем неповинный музыкальный инструмент отозвался возмущенным гулом.
Фермор быстро освободился от моей хватки - и толкнул меня. Я упал на свою койку, правда, голову уберег. А полковник вскочил на ноги, занес тяжелый кулак. Я закрылся руками, но удара не последовало. Фермор опустился обратно на койку, закрыл крупными ладонями лицо. На секунду мне показалось, что полковник сейчас или расхохочется, словно безумец, или расплачется, как ребенок. Но нет. Он пришел в себя, откинулся на переборку, поправил съехавший на сторону головной платок, проверил на месте ли серебряный череп.
– Скверно, - пробурчал он.
– Надо напиться вусмерть, Максим, - как офицеры одного звания мы общались без чинов, - иначе дело может скверно обернуться.
Он показал мне левую руку, в которой сжимал траншейный тесак. Я понял, что Фермор был в шаге от того, чтобы всадить мне его в горло.
– Сумасшествие какое-то, - вздохнул я.
Но напиваться мы не стали. Не хотелось терять контроль над собой. В пьяном состоянии один из нас мог бы и не сдержаться, а проснуться с траншейным ножом в горле или пулей в голове не хотелось ни мне, ни Фермору.
Не знаю, как спасался Фермор, а я нашел необычный выход. Я начал беседовать и не с кем-нибудь, а с Еленой Шварц. О всякой ерунде. Рассказывал ей смешные истории из детства и кадетской юности. И вполне мог представить себе ее реакцию на слова. Я называл ее про себя как когда-то в траншеях, то молодых человеком, то юношей, то фенрихом Шварцем. Извинялся если история, пришедшая на ум, была слишком уж пошлой, и Елена в любом случае выслушивала ее, хотя и смеялась в конце как-то натянуто. Ей явно подобные не нравились, но что поделать, частенько других у меня в запасе просто не оставалось. А повторяться я не любил.