Эрина
Шрифт:
Что было в сравнении с этой борьбой вся их возня с альбионцами, бостонцами, конфедератами? Ведь именно это подлинная война, достойная настоящего мужчины! Люди против демонов! Битва за выживание всей расы! Остальные же просто глупцы и слепцы, раз не могут понять этого. И главнейший слепец - кайзер. Что взять с правителей других государств? Ведь только Доппельштернрейх сохранил военные традиции Европы. Альбиону этого сделать не удалось, со всеми их траншейными полками. А уж остальным и вовсе было далеко до каких-либо традиций. Чем могут похвастаться тенны, чей император носит фуражку с козырьком из золота. Или сарацины, чьи солдаты и офицеры до сих пор носят фески, вместо нормальных головных уборов. Про бостонцев и говорить нечего - у этих на Земле-то традиций толковых не было.
Именно этот рассказ повлиял на решение полковника фон Готта. Он не только остался
...Но главный разговор ему предстоял с высоким маршалом Терры Гнем Иеремией Лазарем. И фон Готт понимал это. И готовился к этому разговору. При этом голова у него давно шла кругом. Продолжительные разговоры с Калатравой привели к тому, что все внутри лейб-гвардии полковника, хотя он уже стал считать себя бывшим полковником, перевернулось. Этими разговорами Калатрава сумел привязать его к Братству куда крепче, чем это смог бы сделать самый ловкий иезуит. Сам того не желая, он сумел найти ключ к сердцу фон Готта. Лейб-гвардии полковник был заурядной личностью, но обладал амбициями и незаурядными связями, как при дворе, так и в гвардии. Благодаря ним, он сумел пробиться наверх, заняв столь высокий пост. Ведь Тевтонский полк воевал достаточно редко, в основном нельзя караульную службу на Рейнланде и Сааре, который считался родным миром полка. Первые роты его были сформированы именно в этом мире. К тому же полковник его и из-за этого, и еще по ряду причин вовсе не обязан быть отличным воякой. Реально командовал полком всегда - заместитель командира, как правило, в чине гвардии майора. Таким заместителем фон Готта был Фриц Йозеф Биттенфельд - отчаянный рыжий вояка, ветеран нескольких войн, быстро поднявшийся по карьерной лестнице. И фон Готт отлично чувствовал, что заместитель превосходит его почти во всем. От воинского таланта до внешности. Если полковник более напоминал конторского служащего, то майор отличался и статью, и настоящей мужской красотой, ему очень шел черный мундир Тевтонского полка, а уж дополненный рыжей шевелюрой, он был просто убийственен для дам. И во всем этом Авраам Алекс фон Готт отчаянно завидовал своему заместителю.
Теперь же, слушая Калатраву, он уже воображал себя рыцарем в белом плаще с тевтонским крестом поверх тяжелых лат. Куда будет до него какому-то Биттенфельду! Значит, надо вступать в ряды Братства. Ведь великий магистр, общавшийся с ним на равных, несколько раз упоминал, что Тевтонского ордена пока нет. Сначала не сформировали, а после установления контактов с Доппельштерном решили и вовсе не делать этого.
И это будет зависеть от разговора с высоким маршалом Лазарем.
Маршал выглядел совсем не так, как казалось фон Готту. Он не носил доспехов, одевался достаточно просто, о принадлежности к ордену Лазаря говорил только белый плащ с зеленым восьмиконечным крестом, а должность подтверждал короткий жезл, заткнутый за пояс рядом с ножнами меча. Меч явно был декоративным, как парадные шпаги офицером Доппельштерна, хотя фон Готт не сомневался, что пользоваться им маршал умел. Внешности Лазарь был самой что ни на есть заурядной. Мало в этом плане отличаясь от Авраама Алекса. Лицо его можно было назвать смиренным, а можно - и постным. Цвет лица нездоровый, явно говоря о том, что он много времени проводит в помещении, а не на открытом воздухе. Волосы он стриг "под горшок", а на макушке они уже изрядно поредели.
– Здравствуйте, - поздоровался маршал с фон Готтом. Он вошел в комнату, где полковник ждал его, снял плащ с оружейным поясом, на котором висел меч, и повесил их на вешалку в углу, оставшись в зеленой форменной одежде. В руках он держал жезл, который был заткнут за его пояс, явно не зная, куда бы деть этот символ власти. Наконец, маршал положил его на стол.
– Мне давно уже не приходилось воевать, полковник, - ни к селу, ни к городу заметил маршал, - административная работа поглотила. А когда-то был лучшим снайпером в нашем командорстве. Не раз мы спускались в тоннели - поохотиться на слуг Метрополита. Но теперь все это в прошлом для меня.
– Скучаете по тем временам, маршал?
– спросил у него фон Готт.
– Уже не сильно, - пожал плечами Лазарь.
– Здесь та же война, только ведется иными способами. Я многим говорил это, и уже сам поверил в свои слова. Ну да, вам этого говорить не придется.
– Я вас не очень понимаю, если быть честным, - сказал фон Готт.
– Что вы имеете в виду?
– Вы уже знаете, полковник, -
И если были еще в душе бывшего - теперь уже окончательно и бесповоротно бывшего - лейб-гвардии полковника оставались сомнения, то именование "Авраам Алекс Тевтон" развеяло их последние остатки. Он был полностью готов к тому, чтобы перейти в новое подданство. Не задавая лишних вопросов.
– Поговорите со своими людьми, магистр, - подлил еще масла в огонь Лазарь, - и через месяц мы отправим новый орден в тренировочные лагеря.
– Я проведу сбор так быстро, как только это будет возможно, - заявил с обычной для него хвастливостью свежеиспеченный магистр Тевтонского ордена.
– Но для начала мне надо поговорить с майором Биттенфельдом, ведь он займет место моего заместителя, не знаю, как это называется в орденской классификации званий.
Уж это-то Авраам Алекс теперь уже Тевтон понимал преотлично. Без талантов Биттенфельда он никогда не справится с командованием орденом, пусть оно почти не отличается, как ему казалось, от командования полком. И должность заместителя и реального командующего орденом должна достаться именно ему. А Аврааму Алексу останутся чисто парадные функции и, конечно, политика, хотя он пока слабо представлял себе как она тут, на Земле, колыбели человечества, ведется. В том же, что она есть, магистр Тевтонского ордена ничуть не сомневался. А уж в политике-то Авраам Алекс понимал куда больше, чем в военном деле, иначе никак не оказался бы на своем посту.
Глава 3.
Строевой смотр полка производил удручающее впечатление. В первой роте осталось два десятка бойцов, во второй - три с половиной, в третьей - четырнадцать, в четвертой, в которую входил пулеметный взвод, который забрали под Колдхарбор, - десятеро. Выбило почти всех офицеров, хотя командирам рот повезло больше. Погиб один только капитан Семериненко, а вот штабс-капитан Подъяблонский сумел, не смотря на раны, вернуться в строй. И даже присутствовал на смотре, из-за ран держась слишком прямо. Он снова был в своих странных доспехах, носящих следы недавнего ремонта. А вот поручиков, моих недавних однокашников, выбило очень многих.
После смотра я распустил полк, сам же отправился в канцелярию. Там меня уже ждал майор Дрезнер с похоронками, которые мне согласно неписанной воинской традиции надо было прочесть и подписать - тексты для них сочинял лично зампотылу, согласно той же традиции. Были и менее мрачные списки - награжденных, представленных к очередному званию, а так же отпускников. Собственно, в последнем числились все солдаты и офицеры полка, кроме нас с Дрезнером, бойцов следовало распустить по домам, пусть отдохнут после такой операции. Вряд ли раньше чем через несколько месяцев наш полк отправят куда-либо. После таких потерь, что мы понесли, только доукомплектование солдатами и офицерами уйдет не меньше двух месяцев, тем более, что еще два полка с нашей планеты понесли столь же тяжелые потери. Мы, наверное, подчистую выберем все тренировочные лагеря, нашей губернии, и будет объявлен дополнительный рекрутский набор. Ведь война с Альбионом не закончилась, и даже совместные действия на Пангее никоим образом не повлияли на примирение наших держав.
Разобравшись с долгой и муторной бумажной работой, я оставил Дрезнера, так сказать, на хозяйстве, принимать пополнение, а также новые карабины и доспехи, пулеметы, орудия, малые мортиры, взамен вышедших из строя или брошенных на Пангее. Мне, как и всем, требовался отдых. И я отправился домой.
В этот раз я не допустил ошибки, первым делом отправившись к матери. Она была в своих комнатах, занимаясь каким-то вышиванием. Увидев меня, она вскочила на ноги и, изменив своему обычному образу благородно-сдержанной дамы, почти подбежала и крепко обняла меня, прижавшись лбом к моей груди.