Эртэ
Шрифт:
Сильный удар в лоб был до такой степени неожиданным, что кажется, парализовал не только способность думать и что-то соображать, но даже двигаться…Такое ощущение, что все мысли, какие только были в голове, вылетели из неё разом, и покатились как горох по земле… покатились…
— Защита! Извините меня доктор! Как я мог забыть про неё! — сокрушался мальчуган, поглаживая тёплой ладошкой лоб доктора.
Это был не иначе электрошок! Удар такой мощный, что сбил взрослого мужчину с ног. А если бы впереди шёл этот маленький мальчик, по сути, ещё совсем ребёнок, что тогда было бы? Кто плакал бы сейчас на могиле этого мальчика?
Какие тёплые у малыша ладони. В них ощущается тепло родного тебе человека.
— Как хорошо, что я…шёл первым… — дрогнувший голос выдает внутреннюю борьбу, и доктор, понимая эту слабость, умолкает, но когда ребёнок вдруг зашмыгал носом и тут-же разрыдался, он обнял его за плечи, и слегка прижав к себе, тут-же вновь отстранил:
— Настоящий мужчина не должен плакать, даже когда это очень хочется сделать! Так говорил мне старый вождь одного славного племени…
Кого он имеет в виду? Старого деда Евсея? Или Леса? А может ещё кого другого?
— Знаешь что, малыш! У нас всё с тобой хорошо! Согласись, ведь это правда? Мы оба живы, здоровы и продолжаем свой путь! А впредь, обещаю тебе быть более осмотрительным, и осторожным…
Они ещё некоторое время двигались в кромешной темноте. Доктор крепко держал мальчугана за руку, и думал о том, что, кажется, этот электрошок вновь вызвал к жизни некоторые воспоминания.
Он помнит очень ясно, что вот так- же когда — то он вёл сына из детсада, кажется Марина уезжала на курсы повышение квалификации, и белый автомобиль, сверкая глянцевым капотом, вылетел из-за поворота соседней улицы так неожиданно и так быстро, что потом, Сергей Викторович долго не мог забыть в своих снах несущуюся на них с сыном огромную стальную махину, и злобно прищуренные глаза шофёра, пригнувшегося за рулём.
У него было всего несколько секунд, что-бы оттолкнуть от себя сына. Удара он не почувствовал! Он лишь видел перед собой кровавое месиво из рванного серого неба и черной осенней грязи, из-за которой он и шёл с сыном по обочине дороги. Мягкая осенняя грязь смягчила падение! Спасибо родному городу, почти за трехсотлетнее отсутствие тротуаров, а земле спасибо за то, что не приняла его как родного сына в свои объятия, а лишь смягчила удар. Водителя так и не нашли, но с той поры Сергей Викторович частенько стал видеть в своих снах кровавое месиво из черного неба и кроваво-серой грязи, а ещё…ещё лицо той незнакомки, что склонилась над ним. В её глазах, пронзительно черных и удивленно вытянутых, он видел слёзы, огромные и сверкающие, похожие на звёзды, или камни горного хрусталя… Они катились по её щекам, падали ему на лицо, на щёки, на лоб, на губы, и он чувствовал, какие они солёные, эти слёзы… солёные и терпкие… как самая настоящая морская вода…Кто она?
Была ли это случайно проходившая мимо женщина, или он помнит глаза той медсестры в белом халате, что делала ему укол, и что-то кричала, словно пыталась достучаться до его затуманенного болью сознания. Может это она кричала ему, что "смерть может подождать, что он не сделал самого главного, что его смерть будет предательством по отношению к его сыну и к Марине, и особенно к тем, кто томится в черных холодных подземельях…"
А может, эти слова кто-то кричал ему ещё раньше… А может она ему лишь привидились, как и её слова? Хотя, не это ли подземелье имела в виду таинственная незнакомка из его сновидений? А если так, то…
— Поторопимся малыш…
— Меня зовут Далв! — упрямо насупился мальчуган.
— Хорошо, Далв! — торопливо соглашается доктор. — Поторопимся… Да, кстати, где же этот
Но так ли нужен доктору этот конь? Он даже не умеет ногу поставить в стремя, чего говорить о большем. Но Сергею Викторовичу подсказывает какое-то внутреннее чувство, что этот путь правильный, и именно здесь надо искать начало конца всей этой истории.
В такой кромешной темноте не мудрено залететь в какую-нибудь яму. Но бесконечно тёмный коридор неожиданно сменился красивой поляной нежно- голубого цвета. Удивительно, но кругом в изобилии росли маленькие цветы, напоминающие голубые незабудки, источающие нежный, ароматный запах. Небольшой ручей пересекал поляну, и всё казалось бы тут славно, но вода как-то безжизненно текла в ручье, бесшумно перекатывая маленькие камешки, и странная тишина неожиданно начинала давить на мозг, вызывая беспричинное беспокойство. Далв попробовал напиться из ручья, но тут-же с отвращением выплюнул воду, и, обернувшись к доктору, возмущённо пробормотал:
— Она солёная…
Но тут глаза его удивленно расширились и он, вскочив на ноги, пронзительно закричал, указывая вверх, по направлению ручья:
— Там Кави! Кави…
Маленькая девочка лет восьми-десяти, с длинными русыми волнистыми волосами, странного безжизненного оттенка, сидела на берегу и горько плакала. Нескончаемый поток её слёз скатывался по подолу её нежно-голубого платья и, падая в небольшое русло ручья, вместе с водой попадал сюда, вниз на поляну, где росли маленькие нежно-голубые цветы, напоминающие незабудки. Мальчик с криком бросился к девочке, но тут-же замер, едва она подняла своё заплаканное лицо. Неподвижным, безжизненным взором девочка уставилась на Далва. Какой у неё странный взгляд. Такое ощущение, что девочка находится под каким — то сильным гипнозом, или просто слепая. Она ничего не видит, и даже ничего не слышит. Едва ли она ощущает как мальчик, что стоит рядом, трясёт за рукав её платья, и с надрывом повторяет одно и тоже:
— Кави, это я, Далв! Кави, это я, твой друг Далв…
Девочка равнодушно смотрит мимо мальчика, мимо доктора, и слёзы её, огромные и прозрачные, безудержно катятся из её глаз, стекая по щекам, по её красивому платью. Объединяясь, капли образуют маленький поток солёной воды, что стремится попасть в ручей…
— Это ненормальные слёзы! — думает доктор, но едва ли от этого открытие кому легче.
— Не плачь Кави, не плачь! — между тем мальчик вновь трясёт девочку так, словно пытается вытрусить из неё все слёзы разом. Но слёзы ещё сильнее начинают катиться по щекам Кави, и мальчик отчаянно кричит:
— Что с тобой Кави, что с тобой?
Но безжизненный взгляд девочки свидетельствует о том, что едва ли Далв добьется ответа от девочки.
— Оставь её! Она тебя не слышит, и не видит! — широкая ладонь доктора ложится на хрупкое плечо мальчугана. — Едва ли мы ей сейчас чем поможем…
— Она мой самый лучший друг на всём белом свете! — губы мальчика, сжатые в тонкую узкую полоску мелко дрожат, едва сдерживая детские слёзы. — Её похитил Маг и заколдовал. Разве ты не видишь это, Последний Потомок? И ты, храбрый герой моих снов, предлагаешь оставить её?
— Вообще-то я не претендую на такой почёт, и даже звание храброго героя, я обычный врач — гастроэнтеролог… — хотелось бы прервать речь мальчика, но едва ли эти слова оправдания взрослого мужчины будут сейчас так уместны.
Русая головка девочки склонилась ещё ниже, словно смысл слов сказанных Далвом, наконец, дошёл до её сознания. Заслонившись широким рукавом нежно-голубого платья, девочка заплакала ещё горше, а следовательно и поток слёз стекающих в ручей увеличился. Течение воды поднялось. А что будет с ручьём, если ещё немного добавить жалости и зарыдает сам доктор. Далв уже шмыгает носом…