Эсхатон
Шрифт:
Дрейк решил плыть по течению. Он был жив; Ане, замороженной в «криоматке» где-то на Плутоне, ничего не угрожало. Прежде чем что-либо для нее сделать, ему предстояло заслужить себе свободу. Он намеревался как следует потрудиться на благо Пар Леона и помочь ему в осуществлении великого проекта всей жизни - анализа музыкальных тенденций конца XX - начала XXI веков.
Первые же недели работы продемонстрировали одаренность и проницательность Пар Леона. Куда важнее любых фактов, известных Дрейку, для Пар Леона были его перспективы, точки зрения. За шестьсот лет переменились не только наука и этика.
Вновь и вновь Пар Леон
– Поразительно. Неужели в вашем обществе отношения между мужчиной и женщиной играли настолько большую роль во всех сферах?
– Сами знаете, - повторял Дрейк, отрываясь от базы данных.
– Об этом говорится в ваших же собственных записях, которые мы просматривали всего два дня назад.
– Да, говорится, но поверить трудно! Создается впечатление, что в вашу эпоху мужчины и женщины ненавидели друг друга. И в то же время - огромное количество спонтанных, случайных пар. Причем речь ведь идет не об обычных сексуальных актах - это я как раз могу понять. Но когда в результате подобных браков появляется потомство – без генетических карт, без малейшей информации о геномах предшествующих поколений…
Дрейк хотел было объяснить, но понял, что не сможет. Вот еще одна пропасть шириной в шестьсот лет, которую не перепрыгнешь. Для Пар Леона брачные отношения диктовались селекцией желательных генетических сочетаний. Любой другой подход казался ему не то что неоправданным - непонятным.
Тут проблемы начинались уже у самого Дрейка. Как можно плодить детей, не позаботившись сперва об их будущем, об их физическом и духовном благосостоянии? Инстинкт размножения, свойственный первобытным ублюдкам, превратился в религиозный принцип, в слепую догму.
Прислушиваясь к своим мыслям, Дрейк осознавал, что постепенно начинает смотреть на свою эпоху по-новому. С этой тенденцией приходилось бороться, иначе исчезнет то главное, за что его ценит Пар Леон. По этой причине - и еще по одной - Дрейку надо было оставаться чужим в нынешнем веке.
Мало-помалу Дрейк осознавал, что хлеб свой отрабатывает сполна. Пар Леон, хоть и был самым выдающимся экспертом своего века по музыке периода Дрейка, во многих вещах оставался абсолютным невеждой. Мельчайшие детали его просто завораживали.
– Как вы сказали - вы были с ним знакомы?
– Пар Леон подался вперед, а брови у него полезли на лоб.
– Вы лично встречались с Ренсельмом?
– Раз двадцать. Например, я присутствовал на премьере «Сoncerto concertante» Морани, написанного специально для Ренсельма, а потом прошел за кулисы. Вечером мы втроем отправились поужинать. Разве вы об этом не читали у меня в статье?
– Читал, конечно, - отмахнулся Пар Леон.
– Но это же совсем другое дело! Расскажите, какая у него была аппликатура, как сидел за роялем, и еще про то, как он необычно реагировал на аплодисменты. И мне нужно все, что вы знаете об Адель Уинтерберг - если помните, в то время она была его любовницей.
– Он в голос рассмеялся от восторга.
– И не забыли ли вы, что вы трое ели на ужин в тот вечер?
Недовольство Пар Леон проявлял только пару раз за все время, когда оказывалось, что Дрейка заморозили буквально накануне особенно интересовавшего его события. Но даже это он воспринимал философски и с юмором.
Разумеется, поток информации лился в
Работали они по десять - двенадцать часов в сутки, а когда заканчивали, то каждую свободную минуту Дрейк тратил на изучение общества, в котором теперь жил.
Делалось это в чисто академических целях: становиться человеком XXVI века Дрейк не хотел, поскольку не имел намерения тут задерживаться. Но все же ему необходимо было многое узнать в тончайших подробностях, куда точнее, нежели мог ему объяснить Пар Леон. К счастью, общие банки данных предоставляли почти бескрайний запас перекрестных ссылок и бездонную глубину поиска.
Всю Солнечную систему давно уже исследовали и до последней детали нанесли на карты. На Венере шли первые стадии терраформирования - кислотное варево ее атмосферы постепенно остужали и разрежали. На Марсе (не на поверхности, а в огромных естественных пещерах) существовали колонии. На всех спутниках крупных планет имелись действующие станции, обычно с «экипажем» из самовоспроизводящихся роботов.
А что же Плутон?
К Плутону Дрейк проявлял особое внимание. На Хароне - огромной луне, сравнимой по размерам со своей планетой - работала небольшая группа ученых. Однако на самом Плутоне никого не было, только бескрайние штабеля криотрупов. Живые люди для обслуживания «криоматок» не требовались, да они бы и не выдержали сверхнизких температур сжиженного гелия (недоверие Дрейка по отношению к жидкому азоту оказалось обоснованным). Все, что нужно - то есть довольно немного, - выполняли специально сконструированные машины.
На смену деньгам пришла теперь жутко сложная система электронного кредитования, так что Дрейк не мог понять, сумеет ли когда-либо себе позволить полет на Плутон. Стиснув зубы, он приказал себе терпеть и отложил этот вопрос до тех пор, пока срок его службы у Пар Леона не приблизится к концу.
А работа шла и шла - тяжелая, но не сказать, чтобы неблагодарная. Объем написанного постоянно рос. К началу четвертого года Дрейк уже разделял убежденность Пар Леона в том, что их труд войдет в анналы истории. Когда Пар Леон сказал, что, если судить справедливо, им обоим принадлежит равная честь и слава, он покачал головой:
– Идея была ваша, целиком и полностью. Вместо меня вы могли бы найти себе и другого помощника. Но не оживи вы меня…
«К тому же я тут не задержусь, так что и слава мне ни к чему», - добавил Дрейк мысленно.
К концу шестого года проект приблизился к завершению, а авторы стали близкими друзьями - в такой степени, в какой Дрейк дерзал то признать. Неудивительно, что Пар Леон, человек недурной по любым постижимым для Дрейка нравственным стандартам, озаботился новой проблемой.
С плохо скрываемым беспокойством он стал намекать на дальнейшее сотрудничество. Что станется с Дрейком, когда работа будет кончена? Шесть лет назад Пар Леону не приходило в голову, что разморозка во многом напоминает рождение, но теперь он чувствовал родительскую ответственность за судьбу своего «чада».