Если враг не сдается
Шрифт:
— Говорит, в учебный центр спецназа. Это в Борском районе. Ему еще больше года лямку тянуть.
— Его будут встречать на станции? — продолжал спрашивать Хамзат.
Невидимая ладонь всё теснее сжимала горло Батерского. Но трудно дышать стало от избытка адреналина, который усилившимся паводком начал переполнять вены. Еще ничего не произошло, никакого реального плана в голове — даже простого убийства сержанта. А дышать, тем не менее, становилось всё труднее.
Может, это называлось предчувствием или предвкушением, может, по-другому, но Батерский точно знал, что вскоре его захватит
Непонятное ощущение, острое, едва ли отличное от экстремального состояния. Поезд вез его в родной город, к которому он привык, а в душе и настроении совсем другое: его путь лежал в неизведанные края, красивые и опасные одновременно, где на каждом шагу его ожидают серьезные испытания.
«Если вы подолгу всматриваетесь в бездну, то бездна в свою очередь всматривается в вас». Батерский видел ее манящие из пропасти глаза и понимал: если у него и есть силы оторвать взгляд, всё равно он не станет противиться ее влекущему призыву.
И он, боясь, что забудет слова и напрочь забывая о своих колебаниях, чуть ранее охвативших его, вместе с сигаретным дымом выплевывал в морозный воздух тамбура одну короткую фразу за другой:
«Он один».
«В центре спецназа его никто не знает».
«У НАС есть трое суток».
«У НАС, господи!» — словно прострелило его. И снова более или менее спокойно:
«Хватит времени подготовиться».
Авантюра? Нет, где уж ей тягаться с бездной, пропастью, куда Игорь Батерский угодил, будучи в чеченском плену. Беда сержанта милиции, с которым они вместе сидели в зиндане, заключалась в том, что его товарищ по несчастью оказался и слабее, и сильнее его одновременно. Батерский превзошел в артистичности даже боевиков. Глядя в объектив видеокамеры и выкрикнув традиционное «аллах акбар», он выстрелил пленному милиционеру в шею. Не в голову. Бедняга мучился несколько минут и, наверное, молил бога об одном: чтобы его поскорее добили.
Хамзат Тенишев слушал младшего товарища и пока еще ничего не понимал. А когда понял, в его чеченских мозгах не хватило, разумеется, нескольких пафосных слов: «Ты понимаешь, на какой риск идешь, чем жертвуешь, что может поджидать тебя впереди?» Скажи он их, и Батерский остался бы с раскрытым ртом до конца жизни. А пока что он то ли для себя, то ли для товарища еле слышно сказал:
— Лови момент. Без везения преуспеть невозможно.
Кажется, так говорили древние римляне.
Сашка Литвинов, собирая свои вещи, качнулся в сторону, ища руками опору. Его пальцы скользнули по верхней полке, и он головой вперед повалился на спальное место своего попутчика.
Батерский рассмеялся:
— Подумай, как ты до части доберешься? Нет, прикинь другое: как тебя встретят? Ждут боевого пацана, а приедет пьянь! Тебе это надо? Поехали ко мне. Не трое — хотя бы сутки отдохнешь. Боишься возвращаться на поезде, так завтра я тебя на автобус посажу: до Борского доедешь, а дальше на попутке. Если начальство докопается скажешь, что проехал станцию, добирался пешком.
Два других попутчика — муж с женой — к этому времени из поезда вышли, Батерский и Литвинов остались одни. Если б не
А Батерский сказал, наверное, ключевую фразу, во всяком случае, одну из главных:
— Пойду забашляю проводнице, а то шум поднимет.
Он демонстративно вынул из портмоне полтинник и небрежно смял его в руке. Подмигнув Сашке, вышел из купе и закрыл за собой дверь.
«Ух!.. — выдохнул Литвинов, качнув тяжелой головой. — Как же это я так нажрался?»
Он мог сто раз сетовать на себя, но, как правильно заметил полковник Артемов, против него работал опытный вражеский агент.
Вот и встретились два поколения — и смех, и слезы.
Батерский, вновь появившись в купе, включил сотовый телефон:
— О, уже берет. Сейчас позвоню товарищу в Самару, он встретит нас на машине.
Литвинова стошнило, и он со смешанным чувством смотрел, как убирает за ним его попутчик; сделал слабую попытку помочь, но Игорь махнул рукой:
— Сиди, чего уж... — Налил полстакана вина — уже давно с капелькой героина, чего сержант, конечно же, не заметил. — Выпей. Не бойся, больше не стошнит. Потом горячего чаю принесу. Пей, пей.
Сашка выпил и действительно почувствовал облегчение. Исчезла горечь во рту, с души упал камень. И он, уронив голову на грудь, стремительно окунулся в сон. Жить сержанту оставалось всего несколько часов.
Он смутно помнил, как, поддерживаемый с двух сторон, шел по студеному тоннелю, как садился в какую-то машину, как пожимал руку какому-то незнакомому смуглолицему парню. Незнакомые улицы, по которым неслась машина, казались ему привычными, словно он сто раз проезжал их. С улицы Тухачевского машина повернула на Гагарина, с нее — на улицу Авроры. Дальше маршрут лежал по разухабистой Дыбенко до Советской Армии. А вот и конечная остановка, которой вполне подходило название «Гаражная». С одной стороны целый микрорайон металлических гаражей, с другой — массив частных домов. И всё это в непосредственной близи от географического центра города.
— Давай, сука, выходи!
Сашка начал трезветь. Хотя в голове зашумело от незнакомого голоса услужливого Батерского. Он хотел что-то сказать, но Игорь, испугавшись, что сержант закричит, ударил его ребром ладони в шею.
В очередной раз Литвинов очнулся уже голым. Он лежал между гаражами, не чувствуя боли, и, казалось, ничего не слышал сквозь пронзительный фон, беспрерывно проходящий из одного уха в другое. То дала знать о себе разбитая голова, которой Сашка при падении ударился об угол гаража.
Его ни о чем не спрашивали — всё, что было необходимо Батерскому, Сашка выложил еще в поезде: трезвым и мало что соображающим от вина и наркотика.
Вот и встретились два поколения. Два взгляда. Один угасающий, а другой — возбужденный. Батерский, вооруженный ножом, отточенным движением нанес Литвинову секущий удар в шею и быстро отпрянул от дернувшегося тела. Тугой комок крови, выкатившийся из разрезанного горла, сменила упругая багряная струя, ударившая по рукам Сашки: он схватился ладонями за страшную рану, но, казалось со стороны, не мог преодолеть страшного напора бьющей, как из развороченной трубы, крови.