Это моя собака

Лукницкий Сергей Павлович

Как бы то ни было, пролетев несколько, как нам показалось, мгновений, мы вдруг очутились, не поверите, в свободном пространстве космоса, где силой мысли (почти мгновенно мы это ощутили) могли двигаться в любом направлении и с любой скоростью.

Звезды были расположены здесь как точечки домино, в строгом порядке. Я посмотрел на свои лапы, хвост, все было на месте и… я уже было обрадовался, что вновь обрёл формы, как вдруг что-то показалось мне странным в Козетте. Она была потрясающе красивой и пылала как факел.

Пылал и я.

Представляете, в черноте космоса, среди чужих, никогда не виденных ни собачьим, ни человечьим глазом созвездий, холодным космическим огнём пылали две собаки.

Но что это?

Как будто бы в космосе светает. И вот мы уже видим непостижимое. На абсолютно белом небе сияют чёрные звезды.

Это уже за гранью.

Однако, это было так.

А дальше? А дальше мы плыли к одной из них, и у нас было ощущение, что мы плывём над пустыней льда, и чем ближе мы подплывали к какой-то звезде, тем ясней представлялось нам, что вокруг всякой звезды имеется кольцо, при ближайшем рассмотрении оказывающееся обод гигантской воронки.

Каждая звезда была входом и одновременно выходом из воронки, такой же, в которою прыгнули и мы.

И хотя все внешне казалось оптимистичным, особой радости мы земные собаки не испытывали, потому что вдруг поняли, что, как бы фантастично и красиво все кругом не было — мы не в нашей Вселенной.

Долго ли мы размышляли над тем, что с нами произошло, не могу сказать, ведь где-то наверняка прошло мгновенье, а где-то тысячелетие. Но вдруг пространство стало складываться как книга, причём происходило это бесшумно. Чёрные звезды смывались какой-то гигантской волной, несущейся по складывающемуся небу.

Увиденный нами, было, Сатурн несколько раз перевернулся, с него соскочило кольцо, и я озорством дворняги обнаружил, что это никакое ни кольцо, а мой собачий ошейник.

— Это наше спасение, — закричала вдруг Козетта, — то что нам показалось, как складывается космос — на самом деле сброс программы, в которой мы находимся — на дискету, к тому же Мама Дока Лисанька наверняка подключила антиврусные силы, и то как смываются, якобы, звезды, есть, на самом деле, очищение компьютера от вирусов.

Козетта был права как всегда, но в этот момент раздались серебристые, хрустальные голоса.

Перед нами простиралась прямая, усеянная множеством прямолинейных существ — длинных и коротких. Все они двигались в одну и другую стороны своего одномерного пространства.

Покинуть прямую они разумеется не могли. Они были привязаны к своему ограниченному, однако бесконечно длинному пространству, хотя оно и состояло из единственной прямой на плоскости.

— Кто вы, — спросили они нас.

— Жители Трехмерии, — ответили мы.

Воцарилось молчание.

— Чепуха, — возразили нам, — двухмерие уже из области фантазии, а трехмерным не галюцинируют даже в сумасшедшем доме…

— Я обиделся:

представьте себе что и в этом, антикосмическом, чудесном обществе… и тоже не верят чужеземцам. Но я не очень огорчился: в конце концов трагедия Мюнхгаузена, Гондлы, Дон Кихота, Врунгеля была не только в том, что им не верили, и от этого человечество только потеряло, а ещё в том, что все они были женаты неудачно.

Хорошо сказал. И тут же снова поцеловал Козетту в её прелестный одномерный нос. Мне такая беда, как этим героям не грозит.

После того, как замолчали мои оппоненты, захотелось все бросить, но я понимал, что все происходящее не более, как начало нового интеллектуального испытания.

Звёздное пространство, по которому мы плыли завершилось ничем. И мы с Козеттой со скоростью, на которую способны только собаки, излучающие свет, приблизились к окраине Вселенной, где обнаружили громадный Чёрный Квадрат. Быть может это был наш пленитель…

От Квадрата в этот миг отделился ещё один: и, стоя вместе рядом, как истина и тень, они производили впечатление гигантского непостижимого сознанию объёма.

Глава 9. Привидения

Кто-то из философов сказал: когда тебе кажется, что над тобой низкое небо, — проверь — не стоишь ли ты на четвереньках. Но я как раз стоял на четвереньках, однако небо по-моему было низким не поэтому.

Над нами, не задевая нас, проносились многочисленные разноцветные плоскости, и тот час же исчезали столь же стремительно, как и появлялись. Иногда мне казалось — это духи. Хотя я по возможности материалистично отношусь к жизни, но ведь материя иногда ведёт себя так, что впору поверить в нечто потустороннее.

— Смотри, — вдруг вскрикнула Козетта.

По небу плыли невероятные экраны, и это не было удивительно. Мы выросли среди экранов, … а разве волшебное зеркальце сказок Пушкина не было экраном телевидения. А в «Утопленнице» Гоголя. Но исторический экран, в котором отражаются картинки истории, я видел впервые. И у меня и у Козетты не было оснований усомниться в подлинности изображённого.

Известно, что истинные тайны истории скрыты, но я рассудил так: ЧК хватает и прячет в свои лабиринты второго измерения всё, что увидит. И как это ни странно, он объективный архивариус.

Вдруг мы с Козеттой увидели на экране изображения себе подобных. Белка. Стрелка. Лайка. Имена первых покорительниц космоса.

Мы могли смотреть на происходящее, но не общаться с ним, а это значит, что мы все же оставались в плену у первого измерения. Теперь уже было ясно, что оно первое. Ведь именно здесь я мог убедиться, что на свете бывает не только тень от тени, но даже тени от музыки.

Описание этого загадочного мира, где нет зрения, цвета, — где тень отбрасываемая тенью, не может быть цветной, где все одинаковые бессмысленно.