Эвиал

Абдуллин Нияз Н.

Колючий свет холодного утра плутал в пыли. Зябко кружились пыль и роса, сорванные ветром. Непривычная, почти чужая тишина обволакивала все вокруг. Тишина, в которой не было даже его. И… сначала это было почти блаженством. Потом пришел страх. Если он замолчал, значит, я больше не нужна. То есть нашелся кто-то, кто откроет… открыл…

Оказывается, осколки Силы — это не так уж мало. По крайней мере на прощупывание границ мира их хватило. Все на месте. Значит, не открыл. Откроет? Кто? Где? Когда? И… я ведь ничего так толком и не успела! Страх был… страхом. А я забыла, давно забыла, что умею бояться.

Я знала, что сумею принять смерть, и наказать врагов, и жить — даже так, но… Если не успеть? Открыт наш мир, мерзко открыт кем-то, не особо понимавшим и задумывавшимся над тем, что он делает. И не помогла даже Сила Спасителя, до которого нам, даже вшестером… Тогда вскрыли одну броню, более прочную, внешнюю. Но оставалась внутренняя, та, которая мы. И если… Тот… та… когда… И можно было уйти тропами Межреальности куда-нибудь и куда угодно. Быть может, так и стоило сделать. Тогда, давно, но… Я осталась. Сила… Сила никогда не привязала бы так к миру, этому или любому другому, как боль и надрыв, как попытки вывернуться — даже из себя. И… моя игра страшна. И захватывающа. Я… никогда не играла со столь незначительными шансами на успех. И — с таким противником. Я не уйду. Как не ушла Зенда, Сиррин, Аххи, тот же Шаадан. Уккарону все равно, но я не думаю, что так лучше. Я не уйду. И придется будить ветер, придется слушать и искать. Если еще не поздно, значит, можно успеть. Значит…

Его голос ударил по сознанию — привычной болью, из которой потихоньку, как разведчики вражеской армии, пробирались слова. И… я была рада. И боли, и… даже ему. А он почуял. Но пожалуй, так даже лучше. Буду хорошо слушать — и услышу…

— Дарра?

Сиррин сегодня непохож на себя. Отчаянье давно переросло в злость, а злость — во что-то другое. Он непривычно спокоен, почти суров, он больше не мечется и не дрожит. И не ждет. Хотя нет, тут что-то есть…

— Дарра, мне нужна твоя помощь.

— Ты знаешь, в чем и как я могу помочь, — никогда не срывалось с моих губ что-то столь близкое к признанию собственной беспомощности, но… Сиррин свой, а своим лгать нельзя.

— Знаю, — кивает он. — Потому и пришел — к тебе.

— Ко мне? — мне уже не смешно, мне интересно. И горько, невероятно горько…

— Дарра, ты ведь не откажешь?

Я готова была сказать да, я почти сказала, но… Его голос ломал виски. Голос, с которым надо жить, который надо слушать.

— Что же ты хочешь, Сиррин?

Вышло слишком официально, почти грубо, но он то ли не заметил, то ли не счел должным этого сделать. Он пришел просить, и эта смешная истина вдруг жуткой болью отозвалась в…

— Я хочу уйти, Дарра, — ответил он.

— Кто тебя держит? — удивилась я.

— Дарра… мне не хватает Силы. И не хватит. Я… ты хозяйка дорог, Дарра, хозяйка дорог и перекрестков. Отпусти, выпусти меня в Межреальность — и я уйду. Или хочешь — уйдем вместе? Ты и я? Или все вшестером? Дарра, здесь нельзя оставаться, здесь ждет только одно, и ты знаешь что, Дарра. Я… я прошу тебя. Ты ведь можешь. Зачем… зачем мне, нам здесь умирать? Дарра…

В его словах было отчаянье, в его словах была правда. Но…

— Сиррин, я не могу.

— Почему? Я стал тебе врагом? Ты не хочешь уходить? Но ведь выпустить… Дарра, я же знаю, я…

— Сиррин, — подняла я руку. — Если я

открою двери, не важно, кому, не важно, как, в них войдет он.

— Глупости, Дарра. Он просто не может контролировать все точки переходов, и если…

— Да, — согласилась я, не дав ему договорить. — Но он чует меня. И — придет.

— Чует? Ты подпустила его так близко? — горечь, невыразимая горечь говорит его словами. — Или уже…

— Разве ты не видишь? — это… то, чего больше всего на свете… но…

— Прости. Прости, Дарра.

— Сиррин! — почти кричу я. — Постой, Сиррин! Хочешь, я дам тебе Силу? Силу для перехода? И покажу точки? И…

— Не стоит, — качает он головой. — Ты же знаешь, как я…

Знаю. Все знаю. И то, что для него дороги — это и впрямь почти кара, и что в умении заблудиться ему почти нет равных, и… даже то, что это, пожалуй, почти единственный выход. Для него.

— Но ведь стоит попробовать, правда?

— Дарра… Ты же знаешь, сколько на это уйдет всего — без тебя? И на это, и на то, чтобы идти дальше?

— Сиррин, это возможность. Не просто сидеть тут, а…

— С чем останешься ты?

— Я напьюсь крови, брат. Я… я позволю им убивать и умирать. Все будет хорошо. Ведь, в конце концов, хватает же нас на то, чтобы поделиться этой самой Силой со всякими, а уж для тебя… Ты возьмешь, Сиррин?

— Я…

Он не сказал да. Но я знала — возьмет. Потому что хоть такие подарки и похожи на милостыню, без них не выжить. Потому что…

— Только не говори мне, где и когда. Я… не должна знать. Ни в коем случае, слышишь? И… остальным наверно тоже — не говори. А точки… точки лови. И выбирай.

Память — это то, чем можно гордиться. Карта развернулась легко, со всеми поправками и изменениями, увиденными ветром, увиденными мною. И так же легко легла в сознание Сиррина.

— Видишь?

— Да, — задумчиво сказал он. — И… Сила, Дарра.

Конечно, как же иначе. Но… до чего нужно было дойти, чтоб не просто просить — напоминать? Ох, Сиррин, Сиррин… Обнять мир… выходит, еще можно, если действительно нужно. И взять из него все, что можно взять, не опустив себя до состояния полубессознательного функционирования. Конечно, на заполнить все это уйдет не один… Сиррин…

Темный шарик Силы застыл между ладонями. Такой маленький и такой…

— Держи, — сказала я. — Этого хватит на открыть. А дальше ты уже сам.

— Спасибо, — удивленно и почти растрогано взял он у меня темный комочек длинными тонкими пальцами. Будто до самого конца надеясь, но не веря, веря, но не ожидая… — Спасибо, Дарра.

— Иди, — говорю я. Сейчас… только кровь, много крови, снова, в который раз… — И не вздумай заходить прощаться.

Помнить… о том что ни где, ни когда… Но он ведь и так не забудет. А я не посмотрю.

Сиррин подходит ближе, оказывается совсем рядом. И жесткие, ледяные губы касаются моего лба.

— Спасибо, Дарра, — говорит он. — Прощай.

Холод приходит неожиданно, но привычно. Холод почти так же нежен, как ветер, но еще более безжалостен. Холод напоминает о Сирине, но я не решаюсь спрашивать даже его. Это неправильно. Я не должна, я не умею чувствовать холод, я… Голоса роятся вокруг, слова опавшей листвой ложатся под ноги. Я не беру. Я не хочу их знать, их слышать, я…