Эвиал
Шрифт:
На этом разговор закончился. Фетах и в самом деле не собирался больше разговаривать со священником, он просто встал и ушел в свой угол, а спустя некоторое время обявил, что пора спать, и погасил все лампадки.
Заснуть Эверс так и не смог. Его миссия провалилась, еще не начавшись. Самым разумным было послушаться Фетаха, покинуть это странное место и идти дальше в поисках тех, кому нужно слово Спасителево. Однако Эверс понимал, что, признав свое поражение в этот раз, он может сделать это и во второй… и в третий.
На утро он подошел к голове
Эверс стоял перед кучей останков и боролся с тошнотой. Повязка на лице из плотной ткани не спасала от отвратительной вони, а мухи так и норовили облепить неприкрытые участки тела. Неудавшийся священник провел в Моховниках уже больше недели. Ему выдали сменную одежду и «орудие труда» — небольшую телегу, которую мог утащить один человек и вилы.
Работа ему выпала такая, что последние несколько дней постоянно возникало желание все бросить и уйти дальше на северо-восток. Однако изредка ему все-таки удавалось побеседовать с обывателями, многие из которых были родней головы. Из этих непродолжительных разговоров он начал понимать, что, несмотря на внешнее спокойствие, люди чувствуют себя далеко не лучшим образом. Со временем стало очевидным, что в «крепости» все держится на страхе перед Фетахом, а вовсе не на вере «в свои силы и силы соратников».
Только осознание этого факта и удерживало Эверса от «побега». Люди были на грани срыва и нуждались в его поддержке не меньше чем он когда-то, умирающий от голода и холода. Вот только молодой священник не знал, чем помочь этим несчастным, зажатым с одной стороны мертвяками, а с другой тираном.
Отмахиваясь от назойливых мух, Эверс стал складывать останки животных в повозку. В лавке гончара, которая находилась неподалеку от площади, соорудили некое подобие крематория, что бы сжигать кости и не дать развиться серой болезни.
Каждый день в обед появлялись Фетах с сыном. Они приносили новые тушки животных, а так же еду для работника. Однако в этот раз все было иначе — охотники пришли с пустыми руками. Первый был зол, словно голодная собака, у которой вырвали кусок мяса, а Селми подавлен.
Кивнув на повозку, глава общины бросил.
— Разгружай обратно! — заметив, что Эверс что-то хочет сказать, он гаркнул, — И ни единого слова!
Парню ни чего не осталось, как подчиниться. Селми пристроился рядом, что бы помочь священнику и, оглядываясь на отца, зашептал.
— Лес пустеет… каждый раз все труднее добывать приманку, а ведь нам и самим кормиться надо…
— Сила тьмы растет, как и говорил мне отец Маркус… следует обратиться к свету во имя спасения наших душ, — так же тихо ответил Эверс.
Разговор продолжить не удалось, к повозке подлетел Фетах.
— Что вы возитесь, как хромые ослы!?
Парни молча разгрузили повозку,
Напряжение чувствовалось во всем: в движениях людей, в их взглядах, даже в отрывистых приказах головы, который по мнению Эверса нервничал больше всех. Когда вечером все собрались внутри дома, первыми не выдержали дети. Они лучше остальных чувствуют, когда взрослые чего-то не договаривают.
— Они опять ни чего не принесли? — прошептал один из малышей, обращаясь к немолодой уже женщине — жене Фетаха.
В тишине эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Люди притихли, старательно пряча взгляд. Было совершенно очевидно, что авторитет головы как защитника семейства сильно подорван, но выступать против него в открытую ни кто не решался. Сам Эверс решил не ввязываться в грядущую ссору, но неожиданно для себя понял, что многие люди кидают на него робкие, но полные надежды взгляды.
Наставник говорил, что в разговоре, надо вести себя уверенно. Только за теми, кто на самом деле верит в то, что говорит, пойдет народ. Эверс старался поступать именно так и жители «крепости» поверили в него. Теперь они ждали от священника каких-то действий, ведь лучшего момента представить было невозможно.
Парень это понимал, но ни как не мог избавиться от страха перед ответственностью, которую возьмет на себя, если станет спорить с головой. Однако молчание становилось все невыносимее и Эверс решился. Он поднял голову и тут же наткнулся на тяжелый взгляд Фетаха.
— Что-то хочешь сказать?
Слова сразу застряли в глотке — ему вспомнилась угроза главы общины. В помещении воцарилась мертвая тишина. Казалось, было слышно как бьются сердца всех шестнадцати человек, находящихся в помещении. Фетах покачал головой и со словами «Все ясно» поднялся со своей лежанки. Он схватил Эверса за шкирку и выволок на улицу.
— Идиот! Чего ты наговорил им?! Хотя это уже не важно. Запомни, ни когда не бросайся словами, если не можешь подкрепить их делом!
Перепуганный священник в ответ что-то промычал, а голова оттащил его к забору и толкнул к веревочной лестнице.
— Жаль, что на дворе уже вечер, иначе я бы поступил так, как и обещал. Иди!
— Но… но там же…
Фетах выхватил из сапога охотничий нож и зашипел.
— Иди, иначе кровь пущу прямо здесь!
Глядя, как у Эверса подкашиваются от страха ноги, он в сердцах сплюнул на землю.
— Я тебя предупреждал! Пеняй только на себя!
Подъем на стену показался священнику вечностью. Перевалившись через заточенные концы бревен, он чуть не свалился вниз, пытаясь удержаться негнущимися пальцами за перекладины. Как только его ноги ступили на землю, Фетах убрал лестницу. Послышались удаляющиеся шаги, затем хлопнула дверь. Оставшись один, Эверс огляделся. Только теперь он полностью осознал ситуацию, в которую попал. Его охватил такой ужас, что в груди сперло дыхание. Спотыкаясь, он кинулся по темной улице прочь из этого проклятого места.