Евстигней
Шрифт:
Прошло четыре года. Аблесимов помер, «Мельника» ставили, как он и был сочинен. Успех оперы стал гаснуть. Тут вдруг Михайло Егорович Меддокс — шпильман, канатный плясун — взял сторону Урусова. Сообщил князю таинственно:
— Государыне Екатерине было послание. И не одно. Жаловались на успех «Мельника». Было ей писано: «Опера сия оскорбляет вкус человека высшего света, а ее успех у черни вызывает негодование». Еще уведомили государыню: наш «Мельник» — всего только копия с Руссова «Деревенского колдуна». Так теперь государыня в раздумье — допускать «Мельника» в Петербург,
Михайле Матвеичу также было известно.
Незадолго перед Меддоксовым сообщением таинственным был он секретно зван (брал отпуск по семейным обстоятельствам) в Петербург. Думали ведь представить «Мельника» на императорской сцене! Для осуществления постановки его и приглашали. В столице был он осыпан милостивыми словами сановников. Едва-едва до самой государыни императрицы не допустили. Впрочем, в последний миг все сорвалось, решили при постановке без Соколовского обойтись. Пришлось с тощей пачечкой ассигнаций и почти что не солоно хлебавши на Москву ворочаться.
Что «Мельник» требовал переработки серьезной — указывали справедливо. Перепиши, переделай, добавь форсу и петербургских (подобных европейским) штучек — цены опере не будет! Да как исправить, коли уменья нет?
Тут как раз Евстигней Ипатыч Фомин на Москве и объявился.
Вместе пировали, вместе пели русские песни. Михайло Матвеич веселился, стучал глиняной кружкой по столу, поминал крутым словом Литву и Украйну, читал по складам древний указ про те земли, из какой-то книжицы вместе с листом выдранный. Фомин тихо сумерничал.
Для развлечения ума и подъему настроения Фомину было рассказано про будущую переделку «Мельника». Да еще про то, что сверлило голову: не вставить ли в «Мельника» с десяток арий из чужих опер, на манер италианского «пастиччо»?
— Сие «пастиччо» никому по вкусу не придется.
— А тогда, может, вместо сего «пастету» ты сам, Евстигней Ипатыч, кой-чего в оперу добавишь? Тогда ассигнации Меддоксовы пополам поделим!
Фомин только хмыкнул. «Мельника» он знал, но относился к нему — так показалось Соколовскому — свысока.
Впрочем, через три дня, управившись с шереметевскими делами, Фомин, в считаные часы, прямо на расчерченном нотоносцами листе увертюру и накидал. Даже за клавикорды не садился!
Вечером встретились в трактире близ Меддоксова театра. Отставив подальше кувшин с вином — Фомин посунул листки с увертюрой Михайле Матвеичу. Тот посунул листки назад: партитур читать не умел.
Тут Фомин впервые за время знакомства улыбнулся.
— Без большого прибытку, Михайло Матвеич, увертюрку тебе отдаю. Хотя не утаю, разговор с господином Меддоксом про плату за сию увертюрку у меня вчерась был... И уж получил я от него кой-чего.
Тут Фомин смекнул: продешевил! Надо было в два раза более денег с Меддокса стребовать, да еще с Михайлы — половину! А главное — совместного авторства от Соколовского требовать. Да поздно... Ну бог с ними, с деньгами, и с авторством тож.
Михайло же Матвеич же, ласково Фомину улыбаясь, внутри себя разобиделся: снова в стороне он. Опять без него решают!
Так, в сожалениях и обидах, поругиваясь и попивая, тот зимний вечер и провели. А выпив и закусив, пробрались в пустой уже театр.
Михайло Матвеич хватался за скрыпку, корчил рожи, подпрыгивая и размахивая в воздухе смычком, представлял малороссийскую деревню: со скрипом возов, криками индюков, собачьим визгом.
Фомин сквозь визги глухо покрикивал:
— Брось ты свое буффонство, Михайло Матвеич! Штиль наш — и питерский, и московский — иной! Кривлянье рож да ломанье корпуса — это и шпильману Меддоксу вряд ли понравится. Вот я тебе лутше из увертюры нашей сыграю. Дай скрыпицу!
Мелодия увертюры Соколовскому понравилась. Было в ней что-то от него самого, от скрипача Михайлы, полуполяка-полумалоросса, занесенного в Москву южными изменчивыми ветрами. Но было и нечто иное: неповторимое, волшебное, сулящее вечную славу! И хоть музыка увертюры — особенно ясно это стало, когда Фомин отложил скрыпицу и сел за клавикорды, — музыке всей оперы соответствовала не слишком, однако и сей контраст лег Михайле Матвеичу на душу!..
И вот сейчас, спустя шесть или семь — точнее не вспомнилось — годков, приволокшись с утра в Меддоксов театр, сидя в уголку со скрыпкой в руках, не играя, а только слушая репетицию оркестра, Михайло Матвеич вспоминал тот давний случай и утирал слезы.
Ни к селу ни к городу припомнилось, как хвалил его князь Урусов. И за что же? За то, что в один год с Мозартом родился.
«Экий ты, хват, — говаривал князь, — братец Михайла! Мельник — колдун, обманщик и… хват ты!»
Так по правде оно и было…
А про Мозарта на Москве тогда знали мало. Завез те обрывчатые сведения опять-таки князь Урусов. Вельможа сиятельный и спеси не подверженный. Да еще и в музыку — как говаривал иногда, сладко жмурясь, Михайла Матвеич — без памяти «втюрившийся». Одно слово, аматер. Он-то всем и сообщил год, в каковом, вместе с Михайлой Матвеичем, родился Мозарт: 1756-й!
Сие стало предметом гордости, но и предметом бесконечных шуток: шутил сам Михайла, трунили над ним.
Как и всякий поигравший в оркестрах музыкант, Михайло Матвеич был циник. После оркестровой разноголосицы и ору — ну не мог он не взбадривать себя сальной шуткой. А как же! В оркестрах без того нельзя. Попробуй год за годом попиликай одно и то же. Одно спасение: надсмешки. Над самим собою, над всем сущим. И чем смех язвительней — тем оно лучше.
Но то смешки оркестровые, грязноватые. В опере — иное! Во время написания «Мельника» являл собою Михайло Матвеич саму чистоту. Объяснял просто: наедине с собою всяк человек чист бывает. А в кампании повес и пьяниц — весь от рубашонки до мошонки грязен, до корней волос — циничен.
Только что теперь вспоминать! Годы смеха и чистоты, круглых песен и шуток фривольных давно утекли. Ушли и уцепистые, денежные годы. Настали годы нужды, скуки. И тут одно спасение — «Мельник»! Он, он должен был утешать и кормить. А вызывал в последние месяцы лишь надсаду и отторжение.