Фальшак
Шрифт:
– Понимаю, – водитель вытер ладонью влажный лоб.
– Ни хрена ты не понимаешь, придурок. Ты слышал когда-нибудь такое имя: Леонид Бирюков?
– Ни разу. Честное слово.
– Хорошо. Мы вместе с тобой, мальчик, войдем в эту галерею. И ты познакомишь меня со своими друзьями. Ведь ты хочешь меня с ними познакомить?
– Очень, – водила облизал пересохшие губы. – Очень хочу.
Окна рабочего кабинета Архипова выходили в переулок, время от времени он подбегал к опущенным жалюзи, сквозь узкую щелку видел скучную городскую панораму,
В галерее стояла тишина, какая бывает только ночью на кладбище. Бирюков сидел где-то в подвале, наверх не поднимался, телефон молчал, тикали напольные часы, словно отмеряли последние минуты жизни своего хозяина. Лишь однажды эту тишину нарушил какой-то ханыга в мятом плаще. Встав перед парадной дверью «Камеи» он принялся терзать звонок. Архипов вышел в холл, осторожно сдвинул жалюзи и долго рассматривал непрошеного посетителя. Возможно, какой-нибудь художник явился сюда, чтобы забрать картину, не проданную на прошлой выставке. Морда незнакомая, какая-то помятая, будто мужик провел бурную ночь в объятиях нимфоманки. Но Архипов не может знать в лицо каждого придурка, который выставляет свою мазню в его галерее. Человек позвонил последний раз, смачно плюнул под ноги, развернулся и ушел.
Галерейщик побродил по холлу, слушая эхо своих шагов, вернулся в кабинет, откопав в столе спортивный журнал за позапрошлый месяц, принялся изучать статью, посвященную одному известному футболисту, но так и не смог понять смысл прочитанного. За окном смеркалось, но Архипов не зажигал света. Страх, намертво вцепившийся в душу, не отпускал. Время от времени Архипов грустно смотрел на сумку, набитую деньгами, стоявшую на полу возле тумбы стола, вздыхал и принимался снова листать журнал. Звонок в дверь раздался в тот момент, когда Архипов, окончательно измотанный ожиданием, снова потянулся к бутылке. Он вскочил с кресла, опрометью бросился в холл, раздвинул жалюзи. На тротуаре Роман Горобец, а с ним еще три добрых молодца. Архипов повернул ключ в замке. Пропуская гостей в холл, он старался улыбаться, словно искренне радовался встречи с друзьями, встрече, о которой мечтал сто лет. Вместо улыбки получалась ухмылка, похожая на гримасу боли или отчаяния.
– Сюда, пожалуйста, – Архипов показал, как пройти в кабинет, хотя Горобец ориентировался в галерее не хуже хозяина. – Присаживайтесь. Вот в кресла или на диван. Здесь вам будет удобно. Что будем пить? Виски, водка с лимонным соком? Угощайтесь.
Он зажег верхний свет, опустил крышку бара, поставил на журнальный столик бокалы матового стекла с толстым дном, графин с лимонным напитком, несколько бутылок теплого пива и кое-что покрепче. Сердце билось где-то у самого горла, стучало, как отбойный молоток, часто и тяжело, ладони потели от волнения. Бутылки и стаканы, которые Архипов вытаскивал из бара, сделались скользкими, будто смазанными жиром, и готовы были выскользнуть из рук и грохнуться на пол. Горобец скинул плащ, пристроил его на вешалке. Расстегнул пуговицы синего двубортного пиджака в узкую серую полосочку, поправил узел галстука.
Его парни приземлились на диване, стали вопросительно поглядывать то на
– Ты здесь один?
– Разумеется, – Архипов кисло улыбался. – Вот уже неделю в галерее не появлялась даже поломойка. Чувствуйте себя спокойно, никаких гостей не появится. Мы начали делать новую экспозицию современного авангарда, но все остановилось на полдороги. Трудно подобрать что-то стоящее при всем обилии…
Горобец, не дослушав болтовню, раздраженно махнул рукой.
– Где деньги?
– Миллион здесь, в сумке, – скороговоркой выпалил Архипов. Он стоял навытяжку перед Горобцом, стараясь справиться с волнением, но ничего не получалось. – Вон она, стоит у тумбы стола. Остальные деньги внизу, в хранилище. Я их сейчас же подниму наверх.
– А что твой Шагал? Наверное, какая-нибудь мазня, которую сляпал ученик художественного училища, чтобы подработать сотню баксов? А ты хочешь втюхать этот шедевр за двести штук? А, я угадал?
– Ну что ты, – Архипов пожал плечами. – Ты знаешь меня много лет. Никакого кадалова. Я купил эту картину, когда был при деньгах. Подумал, что это хорошее вложение капиталла. Живопись растет в цене, я имею в виду настоящих мастеров, быстрее, чем крупные бриллианты. Надо только уметь найти продавца. Кроме того, у меня на руках сертификаты, удостоверяющие подлинность картины. Они подписаны крупнейшими специалистами по русской живописи двадцатых-тридцатых годов.
– Это ты рассказываешь мне? Рассказываешь про какие-то дерьмовые сертификаты, которые кто-то там подписал? – Горобец погладил пальцами тонкие усики. – Да я таких бумажек тебе за день сотню нашлепаю. А вот Васька, – он показал пальцем на парня, присосавшегося к горлышку пивной бутылки, – Васька поставит любые подписи, хоть самого… Его.
Горобец показал пальцем на потолок.
– Один в один получится, не отличишь. Так что это за картина?
– Настоящий Шагал, голубой период, размер сорок на пятьдесят, масло, пейзаж Витебска, – ответил Архипов. – Через пару минут ты сам все увидишь. Я уже облажался один раз. С Шагалом такого не повторится.
– Вериться с трудом.
Архипов, чтобы скорее свернуть со скользкой темы, с мифического Шагала на стезю правды, подошел к столу, поднял сумку и, отступив к креслу, поставил ее у ног Горобца, расстегнул «молнию».
– Можешь пересчитать. Остальное я сейчас принесу. Одну минуту.
Архипов сделал два шага к двери, он остановился и вздрогнул, будто его вдоль спины протянули кнутом. У входной двери раздался звонок. Один, другой, третий… Горобец встал с кресла.
– Ты же сказал, что никто не придет, – спросил он. – Кто это?
– Представления не имею, – почему-то шепотом ответил Архипов, слушая, как надрывается звонок. – Я никого не жду.
– Тогда пойдем посмотрим, – сказал Горобец и обратился к своим парням. – Сидите здесь, не высовывайте носа. И не очень налегайте на это пойло.
Хозяин галереи и Горобец прошли в холл. Архипов чуть сдвинул жалюзи. На пороге стоял молодой человек в темном костюме и тот самый тип в мятом плаще, что трезвонил в дверь пару часов назад, а потом плюнул и ушел. Горобец тоже выглянул на улицу сквозь щель в жалюзи.
– Это мой водила, Борис, – сказал он. – А вот что за хмырь рядом с ним?
– Наверное, какой-нибудь олух. Художник пришел забрать непроданную картину. Здесь постоянно трутся всякие идиоты, которые возомнили себя непризнанными гениями.