Фантастика 1983

Гуревич Георгий Иосифович

– Вот уже и машина идет.

– Может, поговорим, и все?
– робко спросил Гостев.

– Дорогой поговорим. Где ваше пальто? Нет пальто? Как же вы из Москвы? Там ведь уже холодно. И вещей никаких не вижу. Налегке?
– Он с недоумением посмотрел на Гостева.
– Более чем налегке.

И снова Гостеву подумалось, что сеанс срывается. Потому что даже всезнающий компьютер нe может учесть всего. Вот ведь не догадался снабдить его в эту необычную командировку хотя бы чемоданом. Должен же он знать, что была во времена Алазяна такая потребность у людей, - отправляясь в поездки, брать с собой чемоданы с вещами, дополнительную одежду.

В растерянности он сунул руку в карман, вынул большой, как раз по ширине кармана, блокнот и успокоился: все-таки

компьютер соображает, поправляется на ходу. Ведь Гостев только здесь решил объявить себя приезжим журналистом, и вот у него уже блокнот в кармане. Какой же журналист XX века без блокнота?! В то время еще не умели обходиться без того, чтобы все записывать…

Поколесив по улицам Еревана, машина вырвалась на загородное шоссе и помчалась по неширокой асфальтовой дороге, извивающейся вдоль крутых пологих склонов. Алазян, сидевший впереди, рядом с молчаливым шофером, непрерывно рассказывал о проблемах, изучением которых он в разное время занимался, - о постоянстве силы притяжения и непостоянстве скорости света, о влиянии приливных сил Галактики на вращение Земли и об эрозийном сейсмическом конусе - эрсеконе, о шкале температур ниже “абсолютного нуля”, о зависимости распада системы от ее энергии, о гравитационной неоднородности пространства, о неаддитивности энергии и прочих и прочих.

То ли от частых поворотов, то ли от этого, обрушившегося на него, клубка теорий, идей, гипотез у Гостева разболелась голова, и он спросил устало, почти раздраженно:

– Как можно одновременно заниматься столь разными вопросами?

– Как разными?
– удивился Алазян.
– Все они имеют отношение к главному вопросу миропонимания.

– Какому?

– Основополагающему.

Следовало повторить вопрос, но Гостев не сделал этого. Он чувствовал себя очень уставшим, хотелось, чтобы прекратилась эта качка вправо-влево. И чтобы Алазян замолчал, перестал мучить своими то ли на самом деле гениальными, то ли бредовыми идеями. И вдруг он вспомнил, почему болит голова: слишком тесен шлем. И еще подумал, вот так же, наверное, уставали от бешеного фонтана идей Алазяна его современники-ученые и винили его, хотя виноваты были сами, привыкшие к медлительности и постепенности, разучившиеся с молодой бесцеремонностью тасовать доводы, выводы, идеи. И он устыдился своей слабости.

– Трудно, наверное, так много работать, думать обо всем сразу?
– сочувственно спросил он.

– Трудно не думать, - ответил Алазян.
– Перестать думать - значит умереть.

– Должен же человек отдыхать?

– Обязательно. Вот сейчас мы и отдыхаем.

– Ничего себе, отдых! Между делом, отдыхая, противоречить Эйнштейну…

– А кто противоречит Эйнштейну?

– Да вы же своим пятимерным континуумом…

– Такой неблагодарной задачи я перед собой не ставлю. Разве геометрия Лобачевского - Римана противоречит геометрии Евклида? Разве физика Эйнштейна противоречит физике Галилея - Ньютона? Так и теория пятимерного континуума не противоречит представлениям классической и релятивистской физики, а дополняет, расширяет, обобщает и углубляет эти представления. Эйнштейн видел ограниченность физики Галилея - Ньютона в ее механицизме, обусловленном рассмотрением лишь пространственных координат. Теория относительности утвердила необходимость учета четвертой координаты - времени. Но она тоже оказалась ограниченной. Это скоро выяснилось. Несмотря на все усилия релятивистов, они не смогли создать единой теории поля. Причина, мне думается, не в недостатках теории относительности - это одна из самых стройных и завершенных теорий, - а в том, что в представлениях релятивистов отсутствовал пятый континуум - масса, внутреннее состояние системы…

– А почему только пять континуумов? Может, найдется шестой?
– перебил Гостев.

– Я его себе не представляю.

– Ну как же. Вы говорите: за пятое надо принять массу. Но если есть масса, то почему не быть ее отсутствию, просто пустоте.

– Вакуум? Это не пустота, это особое состояние массы. Эфир, как говорили раньше.

– Отсутствие

есть присутствие?

– Вроде того. Ведь массу тоже можно рассматривать как отсутствие. Отсутствие вакуума-эфира. Если масса отсутствует в одном состоянии, то обязательно присутствует в другом. И при определенных условиях одно переходит в другое. Рождаются же миры вроде бы из ничего…

– Даже целые вселенные, - вставил Гостев, рискованно намекнув на сделанные уже в XXI веке открытия.

– Даже вселенные, - как ни в чем не бывало подтвердил Алазян.
– Звезды, планеты и астероиды, вместе взятые, по расчетам, составляют лишь пятнадцать процентов массы Вселенной. Остальное приходится на вакуум.
– Он помолчал, посмотрел на горы, на небо, испятнанное тучами.
– Мне кажется, это можно сравнить с грозой. Бывает, тучка-то всего ничего, а льет и льет дождем. И получается, что воды выливается во много раз больше, чем ее было в туче. Туча как генератор, перерабатывающий влагу окружающего воздуха в дождь. В воздухе вроде и нет ничего, пустота, а оказывается, в нем огромное количество вполне реального дождя. Или возьмите рождение кристалла… Так и с вакуумом. Теория первоначального взрыва утверждает, что наша Вселенная образовалась из точки. В результате какого-то импульса космос вдруг начал перерабатывать энергетические поля вакуума в материю. Масса начала бурно, взрывоподобно менять свое состояние…

– Но почему?
– спросил Гостев.
– Что-то ведь должно быть в основе, какая-то закономерность, побудительная причина?

– Почему?
– переспросил Алазян и задумался.

Вильнув очередной раз, дорога внезапно выпрямилась и, как лезвие меча, рассекла показавшийся впереди зеленый поселок. И там, за поселком, на фоне хаотического нагромождения гор вдруг поднялась поразительно стройная колоннада древнего храма. И эта колоннада, как последний мазок художника, словно бы завершила картину, став ее связующим центром: беспорядок цветовых пятен, изломанных линий вдруг стал живописным.

– Какая красота!
– воскликнул Гостев, подавшись вперед.

– Красота!
– с каким-то особым удовлетворением, словно все окружающее было его личным, подтвердил Алазян.
– Это Гарни. Вечная красота!

Они вышли из машины и долго ходили вокруг храма, меж тесно поставленных колонн, а потом отдыхали от жары в его сумрачной прохладе. И Алазян с уверенностью экскурсовода все рассказывал о многотысячелетней истории этого места, бывшего и энеолитическим поселением, и крепостью, летней резиденцией армянских царей, об этом храме, построенном без малого две тысячи лет назад, разрушенном землетрясением, триста лет пролежавшем в руинах и вновь возрожденном, восстановленном людьми, верящими, что красота не умирает, не должна умирать…

– Как действует красота!
– сказал Алазян.
– Один дополнительный штрих, и хаотичное мгновенно становится гармоничным…

Потом, проехав еще немного по дороге, они увидели впереди монастырь Гегард. В тесном ущелье, вплотную прижавшись к высоченным изломам скал, как бы вырастая из них, поднимался белый остроконечный конус церковного купола с едва заметным издали крестиком наверху. Он, этот маленький конус, и несколько белых прямоугольников крыш, прилепившихся к нему, приковывали взгляд, казались центром, главным, ради которого создано все это нагромождение гор. И снова Алазян сказал свое загадочное:

– Один штрих, и все меняется.
– Он помолчал, рассматривая выступ горы, на минуту заслонивший монастырь на изломе дороги.
– Тысяча лет между храмом Гарни и монастырем Гегард. И верования разные - язычество и христианство, а законы красоты, пропорциональности, гармонии все те же.

Гостев не понял, что хотел этим сказать Алазян. Не ради же того, чтобы открыть очевидное. Непохоже это было на Алазяна, чья мысль купалась в парадоксах и находила все новые. Но он не стал спрашивать, веря, что мысль, как плод, должна дозреть сама. Даже если она рождена в таинственных скоплениях простейших электронных элементов, чутко прислушивающихся к логике ими же созданного фантома.