Фантом памяти
Шрифт:
И снова я поймал себя на несвойственном мне отношении к ситуации. С каких это пор мне стала интересна борьба? Сроду такого не бывало. Но фотографии не лгут.
– Так мне пересаживаться или нет?
– с какой-то совсем детской обидой спросил Гриша, и в эту секунду я назвал его Телком. Не Бычком, а именно Телком. Уж очень телячьи у него глаза и губы. И весь он какой-то нежный, несмотря на внушительные габариты.
– Да бог с вами, - великодушно откликнулся я.
– Вы не обращайте внимания на нас с Павлом Петровичем, мы здесь уже очень давно и от скуки начинаем валять дурака. Мы действительно
– Вот и ладушки, - его лицо осветилось такой счастливой улыбкой, что я на мгновение забыл о своих подозрениях. Разве у врагов бывают такие улыбки?
Бывают. Вспомни Мимозу. Ее улыбки. Ее смех. Ее глаза. У врагов бывает все, что нужно, чтобы выиграть сражение.
– Ну все, - Телок одним движением опрокинул в себя стакан сока, после чего сделал пару больших глотков из чашки с кофе и встал из-за стола, пойду напарника на завтрак отпущу.
– А хозяин-то ваш на завтрак ходит?
– хитренько поинтересовался Чертополох.
– Вот бы поглядеть на человека, который в больнице вместе с охраной лежит.
– Он у себя завтракает, ему приносят. Приятного аппетита всем, кто не доел.
Он озарил нас очередной лучезарной улыбкой и стремительно залавировал между столиками в сторону выхода.
– Вот так, - задумчиво и многозначительно прокомментировал Павел Петрович.
– А вы что-то невеселая, Леночка. Вас так сильно раздражает этот неандерталец? Хотите, я поговорю, чтобы его пересадили?
– Нет-нет, - поспешно, даже слишком, на мой взгляд, поспешно отозвалась Мимоза, выдавливая из себя еще одну улыбку, - что вы, он такой забавный. Пусть сидит с нами.
– Конечно, - подхватил я, - пусть остается. Нашему рафинированному сообществу, по-моему, не хватает народной простоты, носителем которой как раз и является Гриша. Разумеется, на прогулки мы его брать с собой не будем, а за столом он с успехом выполнит роль пикантной приправы к блюдам. Да и вам, Павел Петрович, - не скрывая ехидства, добавил я, - будет кого жизни поучить. А то с нами вам уже скучно, мы ваши уроки усвоили и повода не даем. Правда, Леночка?
На этот раз ее улыбка показалась мне не такой насильственно выжатой из сведенных печалью губ.
К себе я вернулся в приподнятом настроении, хотя явных поводов для радости не находил. Впрочем, нечего бога гневить, человек должен радоваться не тогда, когда есть повод для радости, а тогда, когда нет повода для печали. Для печали повода не было. Пока.
Я собрался на очередную тренировку и уже стоял на пороге в шортах, майке и с перекинутым через плечо полотенцем, когда позвонила Светка.
– Папуля, спасибо тебе за деньги, - заверещал мой Попугайчик, - ты не представляешь, как ты меня выручил.
– Не за что, - сдержанно ответил я.
– Я ведь обещал тебе.
– Папуля, твоя Мария...
– Ее зовут Мария Владимировна, - оборвал я дочь.
– Будь любезна без панибратства.
– Ну ладно, Мария Владимировна. Так она сказала, что ты составил завещание. Это правда?
– Правда, - подтвердил я, невольно покосившись на свое изображение в стоящем рядом зеркале. Даже не
– И что я не получу ничего. Тоже правда?
– Ты будешь получать оговоренную сумму раз в год ко дню рождения.
– И все, что ли?
– Все. А чего бы ты хотела?
– Но я же твоя дочь! Папуля, я точно такая же, как твой сын от второго брака. Почему он получит все, а я - ничего? Это несправедливо!
– Кто тебе сказал, что он получит все? Это только твои домыслы.
– А сколько ты ему оставил?
– Это не твое дело. Я распорядился своим имуществом так, как считал нужным, и отчитываться перед тобой не намерен. Ты хотя бы слышишь себя со стороны?
– А что?
– в звонком негодовании Попугайчика замелькали нотки растерянности.
– Что я должна слышать?
– Тебе сообщили, что твой отец, который находится в больнице, составил завещание. О чем в первую очередь должна спросить дочь, если она, конечно, любит своего родителя?
– О чем?
– тупо переспросила Светка, явно не догоняя ушедшую в воспитательный полет мою мысль.
– О причинах, дитя мое. О том, почему твой папенька решил в сорок шесть лет ни с того ни с сего составить завещание. Неужели ему стало хуже? Неужели он так серьезно болен? Не нужна ли ему помощь? Вот о чем ты должна была спросить меня в первую очередь. А не о том, сколько я оставлю в наследство твоему единокровному брату. Ты всегда была эгоисткой, причем эгоисткой безмозглой. Мне не о чем с тобой говорить.
– Папа...
Этот жалкий лепет был последним, что я услышал, прежде чем нажать кнопку и разъединиться. Сердце колотилось в груди, и руки дрожали, но не сильно. Нелегко это - вот так объясняться с собственным ребенком, тем более что ничего подобного я не думал. Я прекрасно знал своего Попугайчика и никакого другого поведения, никакой другой реакции от нее и не ждал. И совершенно не намеревался воспитывать ее при помощи наследственных перспектив. Но мне нужно было, непременно нужно, чтобы она поверила в окончательность моего решения и донесла это решение до своего насквозь прогероиненного любовника. А заставить ее поверить можно было только таким способом: спровоцировать на ошибку, ткнуть в эту ошибку носом и устроить скандал. Иными словами, сделать так, чтобы она думала: "Теперь он меня ни за что не простит". Такова была моя Светка.
Настроение испортилось, но утешала мысль о том, что еще одну задачу я успешно выполнил. Теперь подождем реакции на интервью.
В тренажерном зале я ожидал увидеть Мимозу, но вместо нее глаза выхватили из всего интерьера новый элемент: обнаженный мужской торс. Через пару секунд глаза пришли в себя от шока и доложили мне, что это не живой человек, а тренажер для отработки ударов. Что-то типа боксерской груши, тоже резиновый, на тяжелом устойчивом постаменте, но дающий возможность бить в точно определенные места: в глаз, нос, челюсть, подбородок, солнечное сплетение, печень, пах. Я походил вокруг розового пупса, похмыкивая, воровато огляделся и ударил. Кулаком. В нос. Как ни странно, попал. Пупс отшатнулся и тут же встал в прежнее положение. Я ударил снова, на этот раз в челюсть.