Фантом памяти
Шрифт:
И тут произошло нечто странное. Такое, о чем я читал во многих книгах, слышал в изустных изложениях и писал в своих романах, но чего ни разу в жизни не испытывал сам. Откуда-то снизу, из живота поднялась в грудь и проследовала в голову сначала слабенькая, но быстро усиливающаяся волна. Чего? Агрессии? Да вроде нет, незачем мне было злиться на этого мирного пупсика. Отчаяния? Тем более нет. Это было просто Желание Бить. Желание Причинить Боль. Желание Ощутить Свою Силу. Вот сколько названий, и совершенно непонятно, было ли правильным хоть одно из них. Ясно было только то, что мне хочется наносить удары по этому покладистому, не оказывающему сопротивления розовому кукленку. И я начал наносить удары один за другим. Мне было стыдно и одновременно сладко. Стыдно за
Я не успел доформулировать суть собственных ощущений. Меня снова, как волной теплой воды, накрыл уже знакомый веселый голос:
– Что ж ты делаешь, Михалыч! Ты ж покалечишься, руки попортишь.
Я опустил руки и сделал шаг в сторону, чувствуя себя застигнутым врасплох нашкодившим пацаном, хотя улыбающийся Телок был как минимум лет на двадцать моложе меня.
– Это я Ваську привез, - продолжал Телок как ни в чем не бывало. Надо же форму поддерживать. Так-то он у меня дома стоит.
– Ваську?
– я с трудом преодолел смущение и с благодарностью включился в беседу.
– Ну. Его Васькой зовут, - Гриша кивком головы указал на пупса. Мы с напарником договорились, что с десяти до двенадцати я тренируюсь, а с двенадцати до двух - он. Васька - это мой вклад в тренировки, а напарник блины привез. Вон в углу лежат.
– Блины?
– Ну да. Мы заранее посмотрели, чего тут у вас есть. Для больных годится, а для здоровых - детский лепет. Нам с такими весами, как здесь, делать нечего, пришлось свое железо тащить. Слышь, Михалыч, а ты чё, совсем драться не умеешь?
– Почему ты так решил?
– опешил я.
– Так что ж я, не вижу, что ли?
– усмехнулся Телок.
– Удары наносишь, как девчонка. Кулак должен быть на уровне предплечья, а у тебя он то выше уходит, то вниз смотрит, то в сторону куда-то скособочивается. И рука напряжена. Напряженной рукой никогда настоящего удара не получится. Рука должна быть свободной, расслабленной, как плеть, и только в самый последний момент, при соприкосновении с противником, кисть напрягается. Тогда толк будет. Вот, смотри.
Он плавно, как будто в замедленной съемке, продемонстрировал несколько движений.
– Ну-ка попробуй сделай, как я показал.
Я и опомниться не успел, как начал послушно повторять то, что показывал Телок. И спохватился спустя минут сорок, когда понял, что втянулся в процесс обучения. Совершенно неожиданным оказалось то, что Телок проявил себя хорошим учителем, объяснял понятно, показывал медленно и не сердился на мою тупость и неуклюжесть. Но еще более неожиданным оказалось для меня то, что мне все это нравилось. Нравилось учиться у мальчишки, чуть не вдвое моложе меня. Нравилось чувствовать, что у меня получается то, чем я никогда прежде не занимался и к чему никогда не испытывал склонности. Нравилось наносить удары по пупсу Васе. Нет, не стану кривить душой, спасибо тебе, толстый умный засланный казачок Бегемот Викторович, скажу так, как есть. Мне нравилось БИТЬ.
Господи, Корин, Сладкая Бесконфликтная Карамелька, во что же выросло, в какое такое невиданное растение превратилось то зернышко, которое ты не так давно заметил в своих с детства знакомых, так хорошо изученных глазах?
Вечером я решил продолжить изучение местных заведений. Обильный ливень, сменивший дневную грозу, к ночи перешел в моросящий мелкий дождь, но я бодро вооружился обнаруженным в номере зонтом с эмблемой гостиницы и зашагал по улице. Миновал бар "Только у нас!", где был вчера, прошел еще несколько домов и остановился перед высокой застекленной дверью, за которой смутно угадывалась фигура швейцара в ливрее. Зайти, что ли? Это, должно быть, дорогой ресторан, не
Без долгих раздумий я последовал за ним. И очень скоро оказался в просторном зале с высоким потолком и богатым убранством. В первый момент я хотел повернуться и выйти, ведь мой костюм, состоящий из джинсов, свитера и куртки, совсем не соответствовал обстановке, напоминающей большой прием или бал, но, оглядевшись, я заметил, что публика была одета весьма разнообразно: от вечерних декольтированных платьев и смокингов до легких пляжных сарафанчиков и затрапезных повседневных одежек. Так что белой вороной я не буду.
Смешавшись с толпой бродящих по залу присутствующих, я осмотрелся повнимательнее и с удивлением обнаружил, что здесь не кормят. Вернее, никто не ест, и никаких признаков ни съестного, ни приборов не наблюдается. Более того, и напитков не видно. Наверное, я попал в самый момент начала сбора гостей, когда даже аперитив еще не разносят. Однако время шло, я по-прежнему ходил по большому залу, рассматривая присутствующих и прислушиваясь к невнятному шелесту разговоров, а официанты с подносами так и не появились. Периодически мне навстречу попадался Актер, блуждающий в одиночестве с весьма рассеянным видом. В какой-то момент я решил, что в следующий раз, встретив его, непременно заговорю, спрошу об общих знакомых, которых у нас с ним было немало, а заодно и поинтересуюсь, что он делает в этой странной деревне, бывал ли в этих местах раньше и что думает по поводу царящих здесь странных порядков. И внезапно понял...
Нет, это не то слово. Не то понятие. Я не понял, я ощутил. Понимание - функция разума, ощущение - функция души. Наверное, после долгих разговоров с Марией, неизменно сворачивавших на разъяснение отличий души от разума, меня на этом заклинило. Как бы там ни было, но я ощутил, или, если вам угодно, душой понял, что не хочу общаться. Не хочу никаких разговоров. И Актер не хочет. И никто из присутствующих не хочет. У меня словно открылись глаза, и я отчетливо увидел, что подавляющее большинство людей ходит по залу в одиночестве, что лишь очень немногие идут парами или по трое и разговаривают между собой. Остальные молчат. Но молчат не тяжело, не напряженно, а как-то самоуглубленно и тихо. Вот именно, вот это правильное определение: тихое молчание. Бывает молчание громкое, за которым угадываются клокочущая ненависть, негодование, исступленно кричащий страх, желание устроить скандал. А бывает тихое, за которым слышны только движения души. Молчание не означает отсутствия звуков. Стороннему человеку такие слова могут показаться странными, но только не музыканту, ведь в каждой опере, в балете, в мюзикле есть сцены, в которых изображается ночь, тишина, молчание, но музыка-то в это время звучит. Просто это такая музыка, которая сама собой изображает или иллюстрирует молчание.
И на меня снизошел покой. Странный такой, неожиданный и необъяснимый. Ведь только сейчас, только минуту назад во мне кипело и бурлило любопытство, хотелось общаться, задавать вопросы, обсуждать ответы... И вдруг все исчезло. Остался только покой и тихая умиротворенность. Что там говорила на этот счет Мария? Вернее, это я сам говорил о некой ауре покоя, бестревожности и беспечальности.
Грянула музыка. Распахнулись высокие двери, открывающие дорогу в следующее помещение, еще более просторное. Все потянулись туда, задвигались ритмично и плавно, закружились. Танцевали парами и поодиночке. Я подхватил какую-то даму в красивом длинном платье и закружил в вальсе. Танцевали молча.