Фантом памяти
Шрифт:
– А зачем? Зачем ей это делать?
– Но я же сказал: чтобы...
– Слышала, слышала, я не глухая, - в голосе старухи мелькнуло едва заметное разочарование от моей, по всей вероятности, непроходимой тупости. Но я, честное слово, не успевал за ее мыслью.
– Вы сейчас начнете излагать мне цели воспитания, имеющие широкое хождение в вашей среде. А если у Анны цель другая? Ну допустите же в свою негибкую фантазию такую простую мысль, и все сразу же встанет на свои места. У Анны другая цель. И все, что она делает, полностью этой цели соответствует. Дошло наконец?
Я глупо кивнул и тут же еще более глупо задал вопрос:
– А какая у нее цель?
– Не знаю, голубчик. Мне не дано знать. И вам тоже. Это - великая тайна матери. Любой матери, не только Анны. Лишь мать самым донышком своей души знает, даже не знает - только слегка чувствует, зачем ее ребенок появился на свет, какова его цель и что нужно сделать матери, чтобы эта цель реализовалась. В этом и есть великая тайна материнства.
В Бонне в вагон вошли несколько человек, но я увлеченно дописывал эпизод и взглянул на пассажиров только тогда, когда в динамике зазвучала немецкая речь, в которой мне удалось выделить слово "Кельн". Подъезжаем. Торопливо убрав в сумку блокнот, я допил остатки пива из банки и вышел в тамбур, поближе к двери.
При первом же взгляде на Кельнский собор сердце, как всегда, остановилось на мгновение и громко простонало: "Ах ты господи, какая же красота!" Удивительно, столько раз я бывал здесь, а привыкнуть не могу. Постояв на площади перед собором и вдоволь налюбовавшись изысканными очертаниями архитектурного памятника, я побрел в сторону Старого рынка. Наверняка в прошлом году я тоже туда ходил, люблю смотреть на памятник Гретхен. Сам-то памятник ничего особенного собой не представляет, но легенда о Гретхен и Яне мне ужасно нравилась, и каждый раз, глядя на обрюзгшую женскую фигуру, я испытывал одновременно злорадство и ощущение абсолютной справедливости происшедшего. Суть легенды состояла в том, что батрак по имени Ян влюбился в Гретхен, дочь зажиточного крестьянина. Гретхен, натуральное дело, глядела на своего поклонника свысока, да и папаша ее такой мезальянс вовсе не приветствовал. Тогда отчаявшийся добиться ответной любви и родительского благословения Ян завербовался в солдаты и ушел воевать. Воевал он до того успешно, храбро и самоотверженно, что дослужился до генерала. Времени эта карьера, надо полагать, заняла немало. И вот возмужавший Ян, в роскошном генеральском мундире и при сабле, является на родину, чтобы теперь уже на полном основании попросить руки высокомерной красавицы Гретхен. И что же он видит, несчастный? Сидит его ненаглядная Гретхен, сильно постаревшая, растолстевшая и унылая, на рынке и торгует сельхозпродукцией с папашиной фермы. Смотрит на нее бравый красавец-генерал и задает себе сакраментальный вопрос: оно ему надо? А в воздухе так и носится ответ: да пожалуй что, и не надо.
Очень мне эта история нравится, даже и не пойму чем, но нравится. От Старого рынка - к церкви Святого Мартина, где во дворе стоят металлические фигуры, выполненные в человеческий рост, - фольклорные герои Тюннес и Шель. Тюннес, в крестьянской одежде, без головного убора (верх неприличия по тем временам!), олицетворяет народную мудрость и здравый смысл, а пижонистый Шель, в котелке, смокинге и при "бабочке", являет собой образованного горожанина, высокомерного и утонченного интеллигента, почти сноба. Такие парочки есть в фольклоре многих народов и даже на современной эстраде, у нас, например, чем-то вроде Тюннеса и Шеля были в свое время Тарапунька и Штепсель, а позже - Карцев и Ильченко.
Куда еще я мог пойти в прошлом году? Предварительно изучив расписание, я убедился, что электрички, на которых можно доехать до Тройсдорфа, уходят каждые десять-пятнадцать минут. Вряд ли я, едва выйдя из вагона в Кельне, кинулся, ломая ноги, в кассу за билетом и на другую платформу к поезду, на меня это не похоже, не мой стиль. Скорее всего я, как и сегодня, первым делом посмотрел расписание, потом купил билет и отправился погулять, подышать воздухом, полюбоваться собором. Наверняка захотел перекусить и выпить пива. Терпеть не могу спешки и суеты... Хотя в прошлом году шли дожди и дул сырой ветер, так что, возможно, перспектива прогулки меня не особо прельщала. Но мимо собора я все равно не прошел бы. И к памятнику Гретхен сходил бы. И от закуски со светлым нефильтрованным пшеничным пивом не отказался бы, я себя знаю. Но с другой стороны, я ехал в Тройсдорф по делу, меня гнало туда любопытство и желание получить "горячую" и взрывоопасную информацию. Вряд ли я стал бы прохлаждаться, наслаждаясь любимыми памятниками, когда впереди ждет что-то интересное и важное. Да, скорее всего так и было, я уехал в Тройсдорф минут через пятнадцать после приезда в Кельн, посмотрел расписание, купил билет и отбыл. Зато на обратном пути времени у меня было предостаточно, ведь я собирался ехать назад в семь вечера, именно так я договаривался с Вероникой, которая должна была встречать меня во Франкфурте. Предостаточно времени... Сейчас посчитаю. Муся сказала, что я уехал в прошлом году из Франкфурта тем же поездом, что и сегодня. Значит, в Тройсдорф я прибыл примерно в половине второго. Еще полчаса максимум отведем на поиски нужного адреса - в два я уже был у Яновского. Сколько я с ним разговаривал? Ну час, ну от силы - два, все-таки не встреча одноклассников, о чем долго базарить-то? Стало быть, от Яновского я ушел самое позднее - в четыре, ну хорошо, пусть в пять, но точно не позже пяти. Допустим, он не проявил чудеса гостеприимства и не отвез меня на
А был ли я дома у Яновского? Вопрос возник совершенно закономерно, ведь его жена обо мне ничего не знала, так что в дом я мог и не приходить. Может быть, я звонил ему в прошлом году и предварительно договорился о встрече, и мы встретились прямо на вокзале, потому что жена Яновского и вполне взрослая (насколько я мог судить по голосу) дочь не должны были знать о моем приезде и нашем разговоре. Очень даже логично, если вспомнить о том, какого рода информацию он мне давал. Она явно для лишних ушей не предназначалась. Значит, если я не искал его дом и не топал туда и обратно пешком, можно добавить ко времени, проведенному в Кельне, еще час. Тогда у меня хватило времени не только на прогулку, но и на неспешное сидение с бокалом пива и миской салата, а то и чем-нибудь посерьезнее. Интересно, в каком ресторане я сидел? Хотя, судя по времени, это был не ресторан, а бар, рестораны-то закрываются в три, когда заканчивается время ленча, и только в восемь открываются снова, так что с пяти до семи я мог предаваться гастрономическим радостям в основном в барах или кафе. Между прочим, Мусина любовь к китайским ресторанам объясняется еще и тем, что китайцы, в отличие от аборигенов, крайне редко следуют обычному европейскому расписанию и работают чаще всего без перерывов.
Кстати, о Веронике, которая сегодня вечером будет ждать меня на вокзале. Я ведь накануне пообещал Мусе, что не стану больше с ней встречаться. Да мне, честно признаться, не очень-то и хочется. Сексуальное любопытство я более чем удовлетворил, а купаться в лучах ее любви потребности нет. Вообще-то я нормальный мужик, в том смысле, что люблю, когда меня любят, но в меру. Это женщины обожают, когда их любит как можно большее количество людей, желательно - мужчин, а мужики в тотальной любви, как правило, не нуждаются, а посему не стараются удержать возле себя лишние влюбленные глаза "для коллекции". Вот ведь любопытно мы устроены, даром что бабы понять нас не могут! Мы охотно укладываем в постель каждую более или менее подходящую особу противоположного пола, реализуя одновременно инстинкт самца-осеменителя и любопытство ученого-исследователя: а как это будет с ней? А вдруг это будет что-то необыкновенное? И каждый раз убеждаемся, что анатомически все женщины устроены одинаково, но все равно надеемся на чудо, когда видим следующую перспективную партнершу. Поскольку чуда не происходит, мы быстро теряем к даме интерес. Вероятно, отсутствие всепоглощающей потребности в любви всех возможных представителей противоположного пола как раз и объясняется нашей мужской особенностью: нам нужна свобода, чтобы удовлетворять инстинкты и любопытство. Женщины же устроены по-другому, они изначально мудрее нас и прекрасно знают на уровне подкорки, что анатомически мужики все одинаковые, поэтому у них если подобное любопытство и есть (в чем я сомневаюсь), то слабо выражено и редко встречается, а поскольку они не нуждаются в частой смене партнеров, то и свобода им особо ни к чему. Физическая сторона любви для женщин стоит далеко не на первом месте, для них важнее эмоции, а потому подавай им обожания и воздыхания, чем больше и разнообразнее, тем лучше. Разнообразие же достигается за счет множества объектов - носителей чувства, вот и собираются целые коллекции безнадежно влюбленных.
Я - не коллекционер, безнадежная любовь меня раздражает и нервирует, поэтому я и сам, как уже говорилось, первым не влюбляюсь, а выбираю из уже готового материала, а если по каким-то причинам не могу ответить на чувство, то стараюсь побыстрее отдалиться от такой женщины. Случай с Вероникой подпадал именно под эту последнюю категорию. Однако нехорошо получается, она ведь будет ждать меня на вокзале. Надо бы позвонить ей, но придется объясняться... Не хочется.
Я набрал номер Муси.
– Где ты?
– голос у нее был тревожный.
– Не волнуйся, в Кельне. Что ты меня контролируешь, как маленького? Я же обещал тебе, что не поеду в Тройсдорф. Ты не могла бы позвонить Веронике?
– Зачем?
– Скажи, что планы изменились, я никуда не поехал, сейчас я в студии на записи, поэтому не могу сам позвонить, а вечером у нас с тобой прием у французского издателя. Пусть она не встречает меня на вокзале.
– Хорошо, я позвоню. Кстати, о приеме у французов. Может, ты приедешь пораньше и пойдешь со мной? Хочешь, я тебя встречу?
– Нет, не пойду. Надо довести дело до конца, и я поеду семичасовым поездом, как год назад.
– Но ты же можешь прийти попозже, - не отставала она, - прием в гостинице рядом с ярмаркой, это десять минут пешком от вокзала. Приходи, Андрей, Гаррон обидится, ты ведь в прошлом году проигнорировал его приглашение.
– Какой я невежливый, - усмехнулся я.
– Ну ты там извинись за меня, скажи, мол, творческая личность, неуправляемая, в угаре работы над новой книгой, сидит в гостинице и строчит. Я, кстати, и в самом деле буду в гостинице, поработаю, пока мысль есть.