Фантом памяти
Шрифт:
– Приезжайте, - равнодушно ответила женщина и положила трубку.
Наверное, жена. А та, которая первой взяла трубку, - дочь.
– Что случилось?
– встревоженно спросила Муся.
– Что тебе сказали? На тебе лица нет.
– Яновский погиб. Его сбила машина. Три недели назад.
– Так я и знала, - отчаянно выдохнула она.
– Я тебя предупреждала, а ты не послушался. Твои рассказы про амнезию никого не обманули, они не успокоились, они убирают свидетелей и тех, кто может снова все тебе рассказать. Они знали, что ты собираешься во Франкфурт, ты во всех интервью об этом говорил, и понимали, что ты можешь все узнать. Пусть ты не помнишь Веронику, но она-то тебя прекрасно помнит и может разыскать, зная, что ты приехал на ярмарку. А если вы вступите в контакт, то она тебе расскажет и про Тройсдорф, и про Бордо. Поэтому Яновского убрали. И я не удивлюсь, если человека из Бордо тоже нет в живых. Они подстраховались заранее и теперь глаз с тебя не
Она залпом выпила стакан воды и снова закурила. Я чувствовал себя ужасно виноватым. Я глупо рискую, а ведь случись со мной что-нибудь нехорошее, и Муся лишится основного источника дохода от своего "автора номер один". Ей самой немного надо, но вот лечение дочери требует денег. Пока я жив и способен писать, девочка будет получать квалифицированную медицинскую помощь. Пусть и не поправится, но хотя бы будет жить. Пока я жив, жива и она. Муся это прекрасно понимает. А я, как козел последний, размахиваю шашкой и с тупой бравадой кричу о собственной неуязвимости. Муся хочет максимально обезопасить меня, я же, наоборот, рвусь неизвестно куда, будучи полностью уверенным, что меня никто ни в чем не подозревает. Ну куда я суюсь, спрашивается?
Я пристыжено молчал. Мне очень не хотелось огорчать Мусю. Но план подрыва стены, вокруг которой я бродил вот уже пять месяцев в надежде найти лазейку и проникнуть на другую сторону, я менять не собирался.
– Ну хочешь, я больше не буду встречаться с Вероникой?
– попытался подлизаться я.
– Хочу, - немедленно и твердо ответила Самка Гепарда.
– Ты не будешь больше с ней встречаться. И дай мне слово, что завтра ты никуда не поедешь.
– Нет, Мусенька, - я покачал головой, - пойми меня, пожалуйста. Мне нужно ехать, обязательно нужно. Я не успокоюсь, пока не перепробую все возможные способы вернуть память. Эта поездка никому ничем не угрожает.
– Господи, Корин, ну что ж ты такой тупой!
– воскликнула Муся, и в глазах ее заблестели слезы.
– Ладно, ты встречался с Вероникой, ты спал с ней, но, может быть, у нее не сохранились те адреса, которые ты брал у нее в прошлом году. И имен она не помнит. И Маслову не позвонит, чтобы спросить имена тех, кого он просил разыскать. Так что пока еще ты безопасен. Как только ты появишься в Тройсдорфе, станет понятно, что у Вероники все записи сохранились и ты пошел по новому кругу собирать информацию. Тогда убьют и тебя, и ее, и меня, потому что я в курсе всех твоих дел. Если бы ты прочел за свою жизнь хотя бы пять детективов, ты бы сам сообразил все это быстрее меня.
Тут она, конечно, права, в детективную сторону у меня мозги работают не очень эффективно.
Принесли заказ, и мы начали молча пережевывать свои блюда и свои мысли.
– Хорошо, - решительно произнес я, доев последний кусочек свинины и сунув в рот последнюю ложку риса, - я не поеду в Тройсдорф, я тебе обещаю.
– Спасибо, - ее лицо озарилось благодарной улыбкой.
– Но в Кельн я все-таки поеду.
– Корин!
– Поеду, - я проявлял несвойственное мне упрямство и одновременно сам себе удивлялся. Прежде я не позволял себе спорить с Мусей. Те разговоры, которые я вел с ней по поводу встреч с Вероникой, на самом деле были уговорами, мягкими, с просительными интонациями и попытками самооправданий. Сейчас же я просто ставил своего литагента в известность о принятом мною решении. Это не исключало приведения аргументов, но не допускало просьб и извинений.
– Зачем?
– устало спросила Кошечка, уловив, видимо, в моих интонациях кое-что новое.
– Чего ты добиваешься?
– Ты прекрасно знаешь, для чего мне нужна эта поездка. И уверяю тебя, она абсолютно безопасна со всех точек зрения. Кельн - туристическая Мекка, народ со всего мира едет туда, чтобы посмотреть знаменитый собор, и мое появление там не вызовет никаких подозрений. Я не собираюсь ни с кем встречаться, ни с кем разговаривать, просто поброжу в районе вокзала, там, где наверняка ходил в прошлом году в промежутке между поездами. Никаких контактов, никаких телефонных звонков.
– Делай как знаешь, - сухо ответила Самка Гепарда.
– Постарайся не сердиться на меня, - я примирительно улыбнулся.
– Постараюсь.
В вагоне я был один. Первым классом в Германии ездит не так уж много людей, и на дорогих местах обычно бывает безлюдно, особенно если поезда идут каждый час. Минут через пятнадцать после того, как поезд выполз из-под сводов вокзала во Франкфурте, появился официант с тележкой, нагруженной напитками и закусками. Я взял сандвич, банку пива и стаканчик кофе, расплатился и снова остался в приятном одиночестве. Интересно, в прошлом году в вагоне тоже никого не было? Или было три-четыре
Занятно все-таки жизнь устроена. Здесь, во Франкфурте, есть женщина, с которой меня связывает годичной длительности роман. Женщина, с которой я дважды переспал уже сейчас. Но о ней я думаю редко. Куда чаще мысли мои возвращаются к Мимозе. В голове то и дело всплывают обрывки разговоров с ней, целые фразы, произнесенные ею по разным поводам, вспоминаются ее глаза, улыбка, поворот головы. И даже вспоминается миг острого вожделения, которое я испытал однажды в бассейне, когда она поднималась из воды по лесенке, покачивая пухлой, идеально округлой попкой прямо перед моими глазами. Вожделение, правда, угасло, как только она снова повернулась ко мне лицом, с которого в то время не сходило выражение запуганности и затравленности. Мимоза исчезла из санатория сразу же, как только я публично заявил о своем беспамятстве. Она - подстава, представитель другой, враждебной мне стороны. Она работает на людей, которые не остановятся ни перед чем, лишь бы помешать мне предать огласке собранные о них материалы. Но сейчас, по прошествии двух с лишним месяцев, я вдруг осознал, что именно с Мимозой меня могли бы связать совсем иные отношения. В них была бы та душевная теплота и тот человеческий интерес, которого, увы, совсем не наблюдается в моих отношениях с Вероникой. Ну что бы им поменяться местами? А то получается, что я не могу любить женщину, которая любит меня, она мне не интересна, она для меня чужая. Зато та, другая, которую любить нельзя, да и бессмысленно, ибо она мною совершенно не интересовалась и общалась со мной только потому, что ей приказали, могла бы занять в моей душе и в жизни огромное место. Есть в ней что-то... Мудрое, что ли. Неординарное. Хотя что это я, примитивную дуру на такое задание не послали бы, чай, не со студентом работали. И все равно, будь на месте Вероники Мимоза, это было бы правильно...
Я вспомнил один из наших с Еленой разговоров и потянулся к сумке. Достал блокнот, разложил столик, вытащил из кармана пиджака ручку. Вот она, эта сцена, которой мне не хватало в почти законченной книге. Я все время чувствовал, что нужна еще одна сцена, и даже нутром знал, что в ней должно происходить, но дальше "нутра" это знание не поднималось, и мне все никак не удавалось вербализовать свое понимание. Теперь я вспомнил и понял.
Мария не уставала поражать мое воображение ежедневной сменой нарядов. Заканчивалась неделя моего пребывания в деревне, я приходил к старухе каждый день, и каждый день она встречала меня в новом одеянии, причем далеко не всегда современном, но - отдаю ей должное - превосходно сидевшем на сухой невысокой старческой фигурке. Помимо красно-зеленого и бело-голубого костюмов, я удостоился лицезреть Марию в платье с длинной, волочащейся по полу юбкой и с высоким стоячим воротом, напоминавшим мне картинки времен Тюдоров; в восточном одеянии с шальварами пронзительно-бирюзового цвета; в строгой черной паре со смокингом и ослепительной сорочкой а-ля Петере. Были еще какие-то туалеты, но я не знаток, чтобы точно вспомнить и описать их. Могу только сказать, что все это не было старым, заношенным и ветхим. И все это безусловно шло старухе.
Сегодня она встретила меня в чем-то совсем уж непотребном, на мой, по крайней мере, взгляд. Солнечно-желтый джемпер, напомнивший мне первую встречу с Лаки в лесу, и небесно-голубые брюки. Более идиотского наряда я даже представить себе не мог. Ну кто в ее возрасте носит желтое с голубым, а? Однако само по себе сочетание цветов глаз отчего-то не резало. Я призадумался и сообразил, что солнце на голубом небе - самое естественное из того, что человек видит всю свою жизнь. Правда, одно дело - природа и совсем другое - одежда. Хотя почему, собственно? Почему естественные для природы цвета кажутся нам неправильными, если применять их к дизайну костюма? Ведь красное и зеленое, каким бы нелепым это ни казалось, это всего лишь раскраска цветка. Например, розы. Разве роза кажется нам некрасивой? Отнюдь. Роза считается королевой цветов. Почему же меня так коробили эти цвета в костюме старой женщины? Не потому ли, что само понятие "красота" ассоциируется у меня с понятием "молодость"? Да и не только у меня одного. С детства мы слышим всяческие вариации на тему о том, что молодость прекрасна, что молодость - это лучшие годы нашей жизни, что вот молодость пройдет - и всё. А что, собственно говоря, всё-то? Молодость коротка, она быстро проходит, и остается еще огромный кусок жизни. Так что же, наплевать на этот кусок и забыть его? Перестать жить? И с чего мы все дружно решили, что за пределами молодости нет и не может быть ничего красивого и достойного? Моя молодость, например, давно прошла, и сейчас я ни за какие блага не согласился бы вернуться в нее. Глупый, обидчивый, страдающий из-за любого пустяка, впадающий в депрессию при малейшей неудаче, болезненно переживающий любое критическое замечание в адрес себя ли самого, своей ли музыки - таким я был в двадцать пять и ни в коем случае не хочу становиться таким снова. Спасибо большое, я уже свое отстрадал и отобижался.