Фараон
Шрифт:
Царице сказали, что Селена и Филипп по-прежнему находятся на острове вместе со старухами, но и их тоже стерегут. Клеопатра много раз просила, чтобы ей позволили увидеть младших детей, но неизменно получала отказ. Со временем ты увидишь их, отвечали ей. Сейчас она уже не хотела, чтобы они запомнили ее такой. Она ничего не слышала о Цезарионе и молилась, чтобы он все-таки направился в Индию. Александр уже должен быть на пути в Мидию. Антулл получил убежище в Мусейоне, и Клеопатра полагала, что Октавиан попросту отвезет мальчика в Рим, где тот сможет жить у родственников Антония.
Однако
Клеопатра не могла решить, что будет лучше для детей — ее жизнь или ее смерть. Она не получала ответов на свои вопросы о том, будет ли позволено им унаследовать трон, разрешено ли им будет хотя бы остаться в пределах страны. Последнее предложение она сделала в письме, отосланном два дня назад: ее жизнь в обмен на то, чтобы ее дети могли воссесть на престол. Ответа она до сих пор не получила.
И вот явился Корнелий Долабелла, сын человека, которого уважал Цезарь и не уважал Антоний. Долабелла-отец был обаятельным развратником, быть может, слишком напоминающим самого Антония, который обвинил Долабеллу в совращении своей жены, Антонии. Цезарь, всегда бывший в курсе всех сплетен, говорил Клеопатре, что Антоний бросил это обвинение потому, что презирал Долабеллу и хотел избавиться от Антонии, чтобы жениться на своей давней возлюбленной, Фульвии, пока та еще носит вдовьи одежды.
Долабелла-сын выглядел таким же очаровательным прохвостом, как и его отец — человек, который любил Цезаря, предал его по смерти, но затем снова вернулся к былому. Чтобы не попасть в руки убийц Цезаря, он бросился на собственный меч. Молодой Долабелла вместе с Антонием сражался против Октавиана. Единственным ответом на вопрос, почему он стоит здесь, целый и невредимый, могло быть только предположение, что он так же ловко манипулирует своей верностью, как это вытворял его отец. Должно быть, он целиком и полностью признал Октавиана, так что все, что он сейчас скажет, будет посланием от захватчика. Несомненно, лучшего человека для такой миссии подобрать трудно.
Клеопатра намеревалась ответить на его хитрости своими уловками, но, встретив взгляд Долабеллы, едва удержалась от слез. Тому, вероятно, было лет тридцать. Еще несколько дней назад Клеопатра могла бы сойти за его сверстницу. А теперь она больше не могла смотреть в зеркало. Прежде гладкие щеки пылали от жара и были покрыты сеточкой тоненьких красных жилок; глаза превратились в опухшие щелочки — точь-в-точь как у ее отца после болезни. Царица сильно исхудала, и длинная, царственная шея стала тощей, словно у цыпленка.
— Царица Обеих Земель.
Молодой человек встал на одно колено и прижался щекой к трясущейся руке Клеопатры. Она уловила жалость в ее голосе и то, как он произнес ее титул — почти с иронией, — и отдернула руку.
— Как же ты, Корнелий, получил разрешение увидеться со мной, если твой полководец считает меня не то слишком опасной, не то слишком ничтожной, чтобы я могла удостоиться его взгляда?
— Мой полководец слишком наслышан о твоих чарах, госпожа. Он слышал о них от своего дяди. Октавиан — такой же мужчина, как и все остальные, и не хочет попасть под твое знаменитое очарование.
Клеопатра поняла, что не может ответить посланцу какой-нибудь милой колкостью. Несмотря на намерение пустить в ход все свое обаяние, Клеопатра не могла ждать и сразу же перешла к делу.
— Прошу тебя, не надо пробуждать к жизни призрак Цезаря и дразнить больную женщину подобными дерзостями. Твой полководец получил мои деньги и мое царство. Я больше ничего не могу предложить ему. Именно этого он и добивался, не так ли?
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, госпожа, — возразил Корнелий таким тоном, словно и впрямь был сбит с толку. Усевшись напротив царицы, он продолжал: — Мой полководец послал меня справиться о твоем состоянии. Он услышал о твоей болезни и желает знать, не стало ли тебе лучше.
— Почему он так волнуется о моем здоровье? Как будто ему не все равно, буду ли я жить или умру? Скажи мне, Корнелий! Ты ведь у него в доверии, иначе не сидел бы здесь. В каком состоянии он предпочитает узреть меня? Живой или мертвой? Что лучше послужит его целям?
Хотя они были одни, Корнелий соскользнул с сиденья и опустился на колени рядом с Клеопатрой, чтобы шептать ей на ухо.
— Именно это я и пришел сказать тебе. Клянусь именем Юлия Цезаря, ради которого умер мой отец, я не хотел бы оказаться человеком, который принесет тебе подобную новость.
О, эти римляне, им так не хватает театра, они же природные актеры! Клеопатра почувствовала, как в ее душе нарастает гнев — признак возвращающегося здоровья.
— Тогда давай не будем тянуть, если это доставляет тебе такую боль.
— Госпожа… — Глаза у него стали огромными, словно у коровы, в них блеснули притворные слезы. Брови сошлись на переносице. — Полководец просил меня известить тебя, что он намерен покинуть Александрию и отправиться в Рим. Тебе тоже следует приготовиться к отбытию. Через три дня ты и двое твоих детей поедете в Рим.
— Как пленники?
— Да. Вы пройдете по столице в триумфальном шествии полководца.
Царице понадобилось время, чтобы подыскать ответ. От слов Корнелия по ее телу пробежала дрожь. Клеопатра не знала, что вызвало эту дрожь: возвращающаяся лихорадка или страх того, что его слова окажутся правдой.
— Понимаю. Полководец желает, чтобы мать единственного сына Цезаря прошла через весь Рим в цепях, вместе с двумя детьми императора. Я верно поняла?
— Совершенно верно.