Фарт
Шрифт:
– Это еще какая такая поговорка? И кто такой Манджуров?
– Ну, он все время говорит «видите ли».
– А, помню, помню… А что, действительно привязалась?
– Ага.
Я пожал плечами.
– Видишь ли, Рита…
Она взвизгнула и сползла с дивана на пол.
Сначала я не понял, в чем дело, а когда сообразил, что только что опять произнес эту несчастную поговорку, то возмутился и преувеличенно твердо повторил:
– Видишь ли, Рита! Это выражение вполне литературно и во многих случаях уместно. Всяко лучше, чем через слово говорить «как бы» и «на самом деле». А также «чисто
– Уместно, уместно, – Рита замахала на меня рукой и с трудом залезла обратно на диван.
Но я уже завелся и погнал телегу по ухабистой лингвистической дороге.
– А еще, – обличающе загремел я, – постоянно слышу по телевизору, как недоумки, у которых в голове нет ничего, кроме прокладок и сникерсов, глубокомысленно произносят «продвинутый», «знаковый» и «элитный». Элитная туалетная бумага. Знаковый презерватив. Продвинутый карманник. Бля.
Но настроение вдруг пропало, и я умолк.
Достав очередную пару пива, я разлил его по стаканам и снова развалился в кресле. Рита распласталась на подушках дивана, и вместе мы представляли из себя идиллическую картину на тему «двое продвинутых молодых людей пьют знаковое пиво в элитной халупе на берегу океана».
Мы лежали и молчали.
За дымчатым окном солнце склонялось к океану, уже положив на синюю воду свою длинную, переливающуюся золотом тень, и в этом была долгожданная умиротворенность, которая, как я подозревал, была лишь тенью, призраком, пугливым видением, готовым унестись при первой же возможности, а уж такую возможность жизнь предоставить не замедлит. Но пока все было хорошо, и, наверное, это было то редкое мгновение, про которое можно было бы сказать, остановись, мгновенье, ты почти прекрасно, но только не останавливайся навсегда, пусть придут другие мгновения, и пусть они будут хороши по-своему.
Взяв со столика пульт, я нажал на первую попавшуюся кнопку, и на экране появился полицейский, который как раз заканчивал фразу:
– … от комментариев воздерживается.
После этого камера повернулась, и я увидел какие-то трущобы, толпу латиносов или мексов, черт их разберет, все это было пересечено болтающимися на ветру желтыми полицейскими лентами ограждения, повсюду шастали копы, потом показались двое медиков, которые катили носилки с чьим-то телом.
– Вот тебе Америка, – злорадно сказал я Рите, – не успел включить телек, а там уже кого-то замочили. Что поделаешь – неблагополучные кварталы, пуэрториканцы…
Камера запрыгала, подбираясь поближе, и заглянула в лицо лежащему на носилках человеку. Когда я увидел, кто это был, то понял, что счастливое мгновение кончилось. На носилках с залитым кровью лицом и страшным провалом на месте правой скулы лежал Костя. Его глаза были закрыты, а губы при каждом вдохе и выдохе то всасывались в приоткрытый рот, то обиженно надувались, выдавливая наружу окрашенный кровью пузырь воздуха. Ворот рубашки был разорван, и сломанная правая ключица, прорвав кожу, торчала наружу.
Я оглянулся на Риту и увидел, что она, прижав руки ко рту, смотрит на экран, широко раскрыв остановившиеся глаза. Стакан валялся на диване рядом с ней, и пиво медленно всасывалось в велюровую обивку.
Снова повернувшись к телевизору, я прибавил звук, и в комнате
– Никаких комментариев. Могу только сказать, что пострадавший привез на своей машине живущую здесь девушку, а потом произошла ссора между ним и родственниками этой девушки. Все, дайте пройти.
И он, решительно оттолкнув смуглую репортершу, которая тыкала в него микрофоном, стал пробираться к машине. На заднем плане были видны носилки, над которыми склонился врач. Увидев это, я подумал, что ничего, Костя выпутается, я заплачу за лечение сколько нужно, все будет нормально…
И вдруг этот долбаный американский врач медленно закрыл Костино лицо белой простыней, на которой тотчас проступили темно-багровые пятна. Все было понятно, и я выключил телевизор.
Сколько мы просидели молча и не глядя друг на друга, я не знаю.
Может быть, полчаса, может быть, полжизни… Я не удивился бы, если бы, взглянув в зеркало, увидел себя седым и морщинистым. Время прекратило привычный свой ход и стало беспорядочно смятым комком событий, в котором смешались жизнь, смерть, растаявшее мороженое, стекающее по пальцам, автобус на обочине дороги из Душанбе, смеющаяся Настя, кольца с таинственными знаками на них, проводница в душном вагоне, Нева с высоты птичьего полета, Коран в деревянной обложке, квартира Наташи, катящееся по скалам туловище мертвого человека, подвал в ижменской зоне, убитый Надир-Шах, потом неизвестно откуда взявшийся полковник Губанов на фоне египетских пирамид… Все это скручивалось туже и туже, смешивалось, переплетаясь и превращаясь в однообразную массу, и я почувствовал, что еще немного – и буду готов на все, даже на то, чтобы умереть, лишь бы остановить этот бесконечный водоворот образов и мыслей…
Я глубоко вздохнул и увидел себя в просторной комнате, через большое окно которой был виден океан и коснувшееся его красное солнце.
Остановившееся сердце застучало, и я снова стал жить.
Открыв глаза, я не сразу понял, где нахожусь.
Лишь через несколько минут до меня дошло, что я лежу на ковре около дивана и что у меня нет левой руки. Это несколько удивило меня, но, пошевелившись, я понял, что она завернута за спину. Повернувшись на другой бок, я получил сразу два сильных ощущения. Во-первых, меня затошнило, а во-вторых, кровь начала поступать в отдавленную моим же собственным туловищем руку, и она наполнилась невыносимыми горячими мурашками. Это, конечно, можно было вытерпеть, а вот тошнота…
Я попытался вскочить, но это получилось совсем не быстро и вовсе не мужественно. Покачиваясь и держась за мебель, я торопливо доковылял до ванной и там склонился над унитазом. Из меня моментально вылетело все, что не успело всосаться в организм со вчерашнего вечера, и этого оказалось удивительно много. Из глаз потекли слезы, из носа – тоже какая-то жидкость, а тут еще напомнил о себе кишечник. Я торопливо сдернул штаны и уселся на унитаз. Но через полминуты меня снова затошнило, и, вскочив, я повернулся к унитазу лицом. Минут пять я то садился, то вскакивал – в общем, меня, как говорится, чистило через все дыры. Наконец все закончилось, и, спустив воду, я залез под душ.