Фауст
Шрифт:
– Ради Бога – кто вы?
Она ответила со смехом:
– Любовь.
– Вас так зовут? Но… Кто ваши родители? Где вы живёте?
– Какой любопытный молодой человек! – воскликнула она. – Не скажу. Ведь я не спрашиваю, кто вы.
Она лукаво взглянула на него.
– Впрочем, конфеты ваши прелесть какие, – начала она. – Должно быть, вас бояться нечего. Купите же у меня ягод!
– С удовольствием, – отвечал он с улыбкой, доставая бумажник и бросая жадные взгляды на землянику и на вишни в ушах девушки.
– Я вам отдам всё, что
– Хорошо!
Смех потряс её снова, и на минуту она спрятала лицо в свои смуглые тонкие руки.
– Знаете, на что мне деньги? – спросила она, взяв бумажник и покраснев от смущения и радости. – Я давно собираю по копеечке, чтоб купить козу. Папа ужасно болен, он лежит бедненький, не шевельнёт ни рукой, ни ногой, уже другой год, и кушает только молоко. А когда нет молока, он плачет…
Она раскрыла бумажник и смотрела на деньги.
– «Виктор Потапович Пленин», – прочитала она на визитной карточке, которая находилась в бумажнике. – Вот кто вы такой!
Она рассмеялась, и взгляд её глаз точно говорил: «Ага, я узнала ваш секрет!» Виктор Потапыч почувствовал себя неловко.
– Но, разумеется, вы шутите, – продолжала она, возвращая ему бумажник. – Столько денег за горсточку ягод! Нет, это невозможно!
Виктор Потапыч тщетно упрашивал её. Она отстраняла рукою деньги и не хотела взять даже пяти рублей. Наконец, он уговорил её не отказываться хотя от мелочи.
– Ну, возьму! – сказала она. – Я буду у вас в долгу. Приходите сюда завтра и послезавтра. Я наберу вам много-много ягод. Я каждый день на двадцать копеек продаю ягод. Кушайте.
Он протянул руку к её коленям и стал отрывать по ягодке с букетика и медленно есть, не сводя глаз с чудной девушки.
– Как у вас пальцы дрожат, Господи! – вскричала она и с удивлением посмотрела на Пленина.
Он не ответил и улыбаясь продолжал молча есть.
– Вы добрый, да? – спросила она.
Он кивнул головою. Она помолчала.
– Так, пожалуй, дайте уж пять рублей, – сказала она, вспыхнув и потупив глаза, как бы испугавшись собственных слов своих.
Он быстро протянул ей бумажник, и она взяла деньги.
– Спасибо! – произнесла она шёпотом, пряча бумажку.
Виктор Потапыч почувствовал, что с этого момента между ним и девушкой знакомство стало теснее; и он уж не так робко ел ягоды.
– А если папа спросит, откуда у меня деньги? – проговорила она.
– Скажите, что нашли…
Она задумалась. Но через минуту она уже хохотала, и Пленин вторил ей; ему было весело и хорошо как никогда в жизни.
– Как славно здесь! – говорил он. – Как чудно пахнут полевые цветы! Как вы прекрасны, Любовь! Как мне хочется ваших вишен!
Она со смехом подставила ему ухо, одно и другое. Слегка обняв воздушный мягкий стан её, он приник ртом к ягоде. Брызнул сок, и по нежной как персик щеке потекли алые струйки подобно крови.
Девушка громко захохотала, потом нахмурила брови и вдруг вскочила и исчезла за кустами, проворная
…Шагах в двухстах от холма, на мураве вырисовывалась светлым пятном быстро движущаяся фигура девушки. На бегу она бросала в воздух монеты, сверкавшие белыми искрами, и ловила их как жонглёр. Пленин смотрел. Она обернулась, увидала его и послала ему воздушный поцелуй.
«Нет, это не любовь, – думал он, – это кровь бунтует… И однако же я чувствую, что глупею, и главное – хочу глупеть, хочу совсем стать дураком, потому что глупость есть привилегия молодости… Самые радостные и самые дурацкие чувства играют во мне. Из горла песня просится, сердце бьётся, и всё я вижу её, её… Стоит закрыть глаза – и вот она как живая. Руки у неё тонкие и должно быть цепкие, обнимают крепко и горячо. Сколько электричества в этих руках! Странная она, может быть у неё рассудок не совсем в порядке, а тянет к ней! Это не женщина, это – видение, мечта! Но как же я говорю, что это не любовь? Неправда, любовь! Её зовут Любовью! Настоящая, сумасшедшая, неожиданная любовь!»
– Любовь! – закричал он громко.
На откосе никого не было, и только эхо неясно ответило ему.
– Любовь! – повторил он в восторге, и на глазах его выступили слёзы.
И если бы кто-нибудь увидел его, то удивился бы перемене с ним. Глаза его сияли, большие и лучистые, молодой румянец покрывал щёки, стан выпрямился, волосы утратили мертвенный пыльный цвет свой. Это был юноша, преждевременно слегка поседевший, а не пожилой человек.
– Скажи, что с тобою? – спросила его Надежда Власьевна, когда он вернулся домой.
Она пытливо смотрела ему в глаза.
– Ничего…
– Ты болен, Витя?
Он промычал:
– Нездоров.
Ей показалось, что от него пахнет цветами, лесом.
– Ты на службе не был? Где ты был?
Он нахмурился.
– Ты почём знаешь? Да, не был, голова болела, я и прошёлся… ходил туда, в сад…
Он неопределённо указал рукой.
– Витечка! – начала она с мольбой, заключая его в костлявое объятие. – Не манкируй службой! Пожалей меня! Что станется со мною, когда тебя прогонят! Боже мой! Он не бывает в управлении… Да после этого я тебя сама стану провожать на службу!
– Дура! – загремел на неё Виктор Потапыч и так зло сверкнул глазами, что она испугалась.
Она приняла руки, он стремительным шагом прошёл в свою комнату.
За обедом она сказала:
– Витя, ты болен, скушай супцу с курочкой. Скушай, миленький! Ах, как я виновата, что упрекнула тебя! Дай-ка мне твой лоб!
– У тебя жар, – тревожно сообщила она.
Он молчал.
– Витя, если управляющий останется недоволен, что ты не пришёл сегодня на службу, – начала она с улыбкой и с заискивающим выражением глаз, точно Витя был капризный мальчик, которого опасно раздражать, и которого лучше уж успокоить лаской, – то я, радость моя, пойду к нему сама и попрошу за тебя. Как ты думаешь?