Феникс
Шрифт:
— Бог милостив, — в тон ответил Саид. Началась переброска мяча — из рук в руки.
— Милостив, но и прозорлив, — вернул мяч Саиду Азиз. — Он видит достойного.
— Мы ли не достойны в своих страданиях.
Круглолицый принял мяч и тотчас отбросил.
— Достойны, но не все. Есть достойные из достойных.
Все то же, все на том же самом месте. Ни один не хотел ступить в сторону, на тропу, которая повела бы к цели.
«Значит, он мало знает. Во всяком случае, испытывает меня. По его мнению, тревога, вызванная одним лишь намеком на существование тайны, вызовет
Саид закрыл глаза, устало вздохнул. Пошевелил губами:
— Круги… круги какие-то…
Азиз посмотрел пытливо на друга. Не встал сразу, выжидал: может, вернутся силы, заговорит снова. Нет, будто засыпает или впадает в забытье.
Мерно, притаенно, как ослабевший в недуге человек, дышал Саид. Синеватые веки лежали тяжело, мертво. Такой не бредит. Перегорел, остыл, ни теплинки внутри.
Ждать нечего. Встал Азиз и ушел.
Он не смог совсем уйти. Он вернулся с баландой и хлебом. Стал кормить Саида. Сколько раз повторялась подобная церемония в течение нескольких месяцев плена. И Саид знал, и Азиз знал — это кормежка смертника. Так было со всеми, кого избирал жертвой круглолицый. Двоих, а может, и десятерых, он «откормил». Последним был Селим. Трижды брался за лейтенанта. И трижды переносил срок расплаты. Откладывал.
Саид принимал из рук Азиза пайки хлеба, запеченную свеклу, горячую и сладкую. Вареные картофелины, кофе, пахнувшее жженой брюквой. Принимал и глядел ему в глаза — скоро ли расплата. Ответа не было. Была добрая братская улыбка. Сейчас он кормил за тайну, покупал ее. И, видимо, дорого стоила эта тайна. Азиз старался изо всех сил.
Саид молчал. Вернее, говорил. Говорили оба. О многом и часто, но обходили главное. Саид бродил в потемках. Осторожно бродил, боясь оступиться.
Наедине с собой он был откровенен, перебирал все, что могло попасть в руки Рахманова. Многое составляло ценность для Азиза. Но что именно?
Первым не выдержал круглолицый. Уже когда Саид стал подниматься, сидел, облокотясь на дощатую стену, Азиз уронил крупинку:
— Ты друг… а может, брат Чокаева?
Неожиданная крупинка. Необъяснимая. Сердце заныло.
— Теперь мы братья…
— Нет. Не теперь… Раньше…
— Может быть, и раньше… Ты тоже побратался с Чокаевым еще дома… Потому и поднял руки…
— Врешь! Ты первый…
— Возможно, я… на секунду раньше…
— Э-э… Я ничего не знал о нем, — решительно отмахнулся круглолицый… — А ты… Ты…
— Что я?..
Азиз замер, остановились слова. В пути. Сам остановил их. Решал что-то. Потом выпалил — была не была.
— Нажант, Сюр ла Мер, 7.
Ах, вот оно что. Азиз знает адрес Мустафы. От него. Саида, узнал. Проговорился, значит. Что же еще знает?
— В каком кишлаке эта улица? — с грубой издевкой спросил Саид.
— В Париже…
— А ты не ошибся?
— Ха! За кого ты меня считаешь… — Без тени смущения, нисколько не таясь, Азиз забрался под шинель, повозился там и извлек огрызок бумаги. Газетной. На этом огрызке было выведено что-то
— Хорошо.
Саид тоже улыбнулся. И тоже с удовольствием.
— Только напрасно трудился. По этому адресу мы к нему не попадем.
Вскинул левую бровь Азиз. Наклонил голову — он был несколько озадачен таким оборотом дела.
— Э-э, брат, не морочь голову. Она и так у меня лопается от забот…
— Не увеличивай их. Мустафа живет сейчас в Берлине… Я опоздал в гости к своему дядюшке ровно на полтора года…
— А ты шел в Париж?..
— Теперь это уже не имеет значения…
— Нет, нет… А все остальное?
— Что…
— Э-э. Ты хитрый… Ты очень хитрый, брат…
«Что же все-таки я сказал ему? Какая тайна запечатлена на этом лоскутке бумаги? Немного написано. Если все о Чокаеве, то опасность не так уже велика, хотя осведомленность пленного о главе Туркестанского комитета сама по себе подозрительна. Дьявол этот Азиз, он чует тайну. Надо отвести его от нее».
Саид прибег к старой уловке: опустил веки, вздохнул тяжело. Затих. Но провести круглолицего было не так-то легко.
— Ты хочешь, чтобы я ушел… Нет, я не уйду…
Он посидел около лейтенанта. Молча. Голова, которую он оберегал от забот, опять трудилась, и Азиз стал тереть легонько виски. Вдруг поднялся:
— Я уйду… Уйду! Но ты сам будешь искать Азиза… Будешь искать…
Пришлось искать. Он вышел из барака, как только окреп. Как только ноги смогли нести его тело, не подгибаясь. Ветер хозяйничал, и в бараке к нему привыкли, но за дверью он все же захватил Саида. Качнулся, ухватился рукой за косяк. Снова поплыли перед глазами зеленые круги. Тошнота подкатилась к горлу. Но устоял. Не упал на мокрый снег.
Снег таял. Второй день.
Холмик посреди двора уменьшался. Снова стал похож на саван. Снова угадывалась рука Селима, простертая на земле. Белая, одетая в холодную вату.
Люди не то грелись на солнышке, не то смотрели на холм. Ждали будто. А когда вдруг осела белая пелена и глянуло плечо Селима, все ушли в бараки. Ушел и Саид.
Лег. Уткнулся лицом в мятую, пахнущую прелью солому. Задохнулся в ней. Задохнулся — тоской и болью.
И вот тут он решил:
«Ничто не берет Иуду — ни голод, ни тиф, ни случайная пуля немца, что стоит с автоматом на вышке и иногда для порядка щелкает по забору — отгоняет пленных от запретной зоны. Ничего. И он все-таки умрет. Расплатится за все. За Селима».
Именно за Селима. Теперь понял Саид, почему расстрелянный лежит на дворе. Напоминает людям о мщении. Небо взывает к мести.
И за себя. Нет, за тайну, что в нем, в Саиде. За нее. Во имя ее.
Он сам вынес приговор Азизу. Прошептал его. А может, лишь мыслью повторил.
Людей гнали хоронить мертвых. На высотину, в лесок, что за лагерем. Рыть могилы. Саид встал. Пошел. Его задержал старший по блоку:
— Слаб. Не сможешь.
— Смогу.
— Зачем тебе это?