Феникс
Шрифт:
— Я хочу есть. Могильщиков кормят в первую очередь.
Он шел за Азизом. Круглолицый водил наряд к могилам: ему доверили немцы. Комендант доверил. Всего лишь два конвоира сопровождали могильщиков. Тридцать человек и два эсэсманна. Азиз не в счет. Он ответственный. И за живых, и за мертвых.
Лопат было десять. Их несли впереди. На троих одна. Она должна работать без перерыва, люди могут меняться. Не потому, что им положен отдых. Просто у них нет сил.
Когда завизжали ворота, распахиваясь, он улыбнулся, когда взвизгнули сзади,
Шагали медленно. Волочили ноги. Далеко впереди — Азиз. Он указывал путь. Знал здесь каждый кустик, каждый холмик. А их набралось немало, этих холмиков. В мороз мертвых бросили в одну яму. Ее не зарывали. Сегодня надо было сбросить оттаявшую землю, иначе трупы начнут разлагаться. Появится еще один большой холм. А рядом — новая могила. Рыть ее будет Азиз. Для Селима. Он еще лежит во дворе.
Первый десяток приступил к работе.
Саид тоже взял лопату, но не смог бросить землю. Увидел внизу — да что там внизу! — у самого края ямы трупы. Занесенные снегом. И не занесенные — снег не шел последние дни. Голые! Кто-то раздевал мертвых. Может быть, перед погребением. Или уже в яме сдирали гимнастерки и шаровары.
Саид передал лопату товарищу.
— Я во вторую очередь.
И опять не мог бросить землю, муторно делалось — мертвые, кажется, пытаются выползти, просят помощи, а на них летят комья полумерзлой земли. Тяжелые комья.
— Я буду рыть.
Это труднее. Ему охотно предоставляют такую возможность.
Азиз ведет пленных за кустарник, к сосне. Высокая, голая, чуть склоненная на восток: ветры гнут ее и весной, и зимой, и летом. Согнули. Звенит хвоя в вышине. Странно звенит, будто зовет куда-то.
— Нашел все-таки, — кривит губы в усмешке Азиз. Они двое стоят в сторонке, у сосны. Вроде выбирают место.
— Мне нужно поговорить с тобой, — устало дышит Саид. Трудно взбираться на высотину. Трудно идти по сухому рыхлому песку, когда сапоги увязают и их надо вытягивать. Все время вытягивать.
— Нашел, — Азиз торжествует и не может этого скрыть. Лыбится. На его круглой роже играет улыбка.
— Поговорим один на один…
— Бери лопату, идем.
Опять приходится возвращаться к могиле, выпрашивать заступ, это не так уж трудно сделать, каждый рад избавиться от тяжелой работы. С лопатой на плече он поднимается к Азизу.
Человек восемь сидят. Прямо на земле. Круглолицый оглядывает всех:
— Отдыхайте пока. Мы поищем чистый песок.
Чистый песок — значит, легко войдет лопата. Меньше сил отдадут могиле люди. Все кивают: хорошо.
Азиз, как всегда, впереди. Саид сзади. Руки сжимают черенок. Теплый от солнца черенок. Даже горячий. Ладонь потеет. Не от тепла. Нет. От волнения. Да и черенок не так уж горяч. Почудилось. В голове чуть кружится. Это тоже от волнения. Внутри озноб.
Все-таки
Азиз переваливает через гребень, спускается вниз, за предел чужого взгляда. Шагов через десять останавливается.
«Уже сейчас! Какие-нибудь несколько минут — и все!» — думает со страхом Саид. Со страхом, потому что убивать трудно. Мерзкое чувство жалости полонит душу, жалости к Азизу. Надо подавить жалость, видеть только врага и предателя. Вообще лучше не смотреть — понимать и действовать. «Именем Союза Советских Социалистических… — повторяет про себя Саид. — Именем народа…»
— Здесь? — Азиз поворачивает голову, смотрит как-то странно на лейтенанта.
— Дальше… Дальше… — требует Саид.
Снова круглолицый опускается по склону. Осторожно ставит сапоги. Нога вдруг соскальзывает, и он едва не падает. Руки беспорядочно мечутся над головой.
Время!
Мысленно Саид уже поднял заступ, размахнулся что есть силы.
Время!
Не шелохнулся, по-прежнему тяжелеет плечо. Не оторвешь.
А, черт!
Тишина. Пустынная даль. Все как на ладони. До того кустарника еще можно добежать, ноги донесут. А дальше. Дальше Саид рухнет на землю. Поползет. Успеет ли уползти? Немцы сразу заметят беглеца. Одна очередь из автомата. Всего одна. И конец.
— Говори!
Азиз опять стоит. Опять смотрит как-то странно на лейтенанта. Левая бровь медленно тянется вверх. Тянется, вздрагивая.
Заступ на плече — никаких подозрений. Но он о чем-то догадывается. Впивается глазами в черенок, следит за пальцами Саида: они побелели от напряжения.
— Ну, говори.
О чем говорить? Саид не приготовил ни одного слова. Да он и не сможет произнести. Не получатся слова. Зубы разжать нельзя — застучат.
Кивком головы показал на песок: сядем!
— Нет, ты говори.
Трусливый шакал. Почуял опасность, глаза забегали в страхе.
«Так его не возьмешь, — лихорадочно решает Саид, — не дотянешься». Снимает черенок с плеча. Опускает лопату на землю. Вгоняет железо в песок. Сапогами жмет. Теперь, когда появилась отсрочка, волнение спадает. Губы слушаются!
— Здесь похороним Селима…
— Что ты хотел сказать мне? — бледнеет Азиз. Он жует кончик уса. Жует с остервенением.
— Здесь ему будет хорошо.
Азиз почти кричит:
— Что ты хотел сказать?!
«Шакал! Сейчас узнаешь, что я хотел сказать. Как легко сразу стало. Пришла злоба. Ненависть. Именно таким: испуганным, трусливо ничтожным должен умереть предатель. Ничего человеческого в глазах. Шакал!»
Повернулся, хочет уйти Азиз — понял, кажется, все.
«Именем народа…»
Кто дал право? — вспыхивает мысль. Право — совесть моя. Право — война. Чей приговор? Родины.
Она спросит. Ответа с меня спросит. Но еще спросит о другом. Зачем я здесь? Куда шел? И дошел ли?