Феникс
Шрифт:
— Вы о Рут?
— Да. Что ей там нужна?
— Она очень весела, господин капитан.
— Ну это не так уж важно: она всегда весела.
— Рут сказала, что господин Чокаев очень стар и мог умереть даже раньше…
— Она была пьяна?
— Немножко, господин капитан… Но это так идет ей. Она так хороша. Я всегда восхищаюсь. Не правда ли, господин капитан, Рут красива?
— Вы не о том говорите, фрау Людерзен… Зачем она явилась на Ноенбургерштрассе?
— Этого я не знаю.
— Надо знать. — Капитан начинал сердиться. Человек сидит в приемной и ничего не видит. Спрашивается, зачем такой дуре платят деньги. Его
— Что их квартира на Кайзер-Вильгельмштрассе очень тесная. Она мечтает о собственном доме.
— Вот что! — Капитан задумался. Мысленно он увязывал события с поведением фрау Хенкель. Для других эта миловидная женщина, экстравагантная и довольно развязная в обществе мужчин, была просто непутевой женой одного из подчиненных капитана. Для самого же капитана фрау Хенкель являлась соперницей. Особого рода. Она не могла повредить ему, не могла встать на пути, но могла спутать его карты. И именно сейчас.
— Мне кажется, Рут имеет право на это, — проворковала фрау Людерзен.
— Безусловно…
— Скажите, как Хенкель отнеслась к смерти Чокаева? Она говорила что-нибудь об убийстве?
— Да…
— Именно?
— Что ее удивляют люди, которым делается дурно при слове «убийство». Ведь сейчас время сильных личностей. В конце концов какая разница, отчего умер господин Чокаев. Он стар. Ему не под силу великие задачи.
Большего не ожидал капитан и заторопился отблагодарить фрау Людерзен.
— Передайте зондерфюреру, что он нужен мне.
— Будет выполнено, господин капитан.
Он положил трубку, намереваясь заняться бумагами, которых немало накопилось со вчерашнего вечера. Телефон ему не нужен больше, во всяком случае, до конца дня Ольшер не собирался никому звонить. Но аппарат вторгся в распорядок капитана своей низкой трелью.
— Гаупштурмфюрер Ольшер слушает…
В трубке зазвучал только что умолкнувший голос фрау Людерзен:
— Извините, господин капитан. Я забыла сказать вам еще об одном посетителе.
— Так…
— Был Рудольф Берг.
— Кто это?
— Мне точно не известно, но муж называл его милым цербером.
— Не понимаю.
— Он, кажется, из гестапо…
— Что его интересует на Ноенбургерштрассе?
— Рудольф со мной не беседует, только кланяется… После смерти господина шефа…
— Убийства.
— Да, да, после убийства господина Чокаева Берг наведывался дважды.
— Его интересует событие? Вы не заметили этого?
В трубке раздалось знакомое мыкание фрау Людерзен: она тужилась, пытаясь подобрать нужный для капитана ответ.
— Заметила…
— В чем это выразилось?
— Утешал фрау Хенкель, говорил, что не следует слишком огорчаться по поводу смерти начальника ее мужа.
«Дура, — обругал мысленно свою собеседницу капитан. — Форменная дура. Где только нашел ее Людерзен?»
— Все?
— Пока все… Если вспомню еще что-нибудь, позвоню немедленно. Вы разрешите, господин капитан?
— Не утруждайте себя, фрау Людерзен. Ваша информация была полной. Благодарю.
Раздражение помешало капитану по достоинству оценить сообщение с Ноенбургерштрассе, и он едва не упустил возможность сделать
— Погодите… Этот Берг был вместе с Рут Хенкель…
— Конечно… То есть они вошли порознь, но ушли вместе. Очень мило беседуя.
— Хорошо…
— Вы довольны, господин капитан?
— Да… — Он скривил губы в отвращении. Эта дура просто неповторима. — Доволен господином Бергом…
На этот раз Ольшер не положил, бросил трубку. Она загремела, падая на аппарат.
Что такое тридцать марок в голодном Берлине? Что такое вообще деньги, если в самом приличном ресторане, где до войны играл оркестр и подавали настоящий оксеншвайцензуппе или бифштекс с кровью, сейчас предлагают как деликатес суп из костей с травой и мушель-салат? Это в «Раабе Диле», на Шперлингсгассе! Слава богу, что можно повторить и суп и мушель-салат, вернее капусту, похожую на земляных червей. Можно выпить сухого вина. Бокал. Опять-таки пользуясь традицией и добрым именем «Раабе Диле». Впрочем, Саид Исламбек не посещал «Раабе Диле», он только слышал о нем. Он довольствовался скромненьким «Фатерландом», где до войны тоже подавали бифштексы и антрекоты, а сейчас кормят все тем же мушель-салатом и иногда шпинатом с картофелем. И, конечно, приносят суррогатный кофе. Несколько раз приносят. Молча. Без удивления: все повторяют заказ. Надо набить желудок, надо как-то держаться на ногах. Всю неделю Саид поглощал шпинат и картофель, лил в себя кофе, набирался сил. А марки таяли. Тройной обед требовал тройных расходов. В кармане у Исламбека осталось шесть марок. Шесть марок и сколько-то пфеннигов. Неважно сколько. Они будут истрачены еще на несколько стаканов кофе, который Саид без удовольствия — как надоел ему кофе! — сцедит в свой всегда голодный желудок.
Он ходит из гаштетта в гаштетт. И этому тоже никто не удивляется. А если бы и удивились, Саиду наплевать. На нем форма СС, которой немцы боятся пуще смерти. Смерть — это все-таки только смерть, а гнев эсэсовца — это гестапо, это лагерь, это муки. Куда бы и сколько бы ни ходил эсэсовец, интересоваться не следует. К тому же это не простой эсэсманн, а шарфюрер, о чем свидетельствуют знаки в петлицах. Звание не особенно высокое, но звание. Чин в Германии, какой бы он ни был, обладает магическим свойством подавлять штатских. И надо этим воспользоваться.
Во всех экспедициях Саида по гаштеттам участвует Азиз. Новоиспеченный эсэсманн смахивает на адъютанта и ведет себя по отношению к шарфюреру с должным почтением. Во всяком случае, никто не подумает, что он компаньон, каждому понятно — это только подчиненный. Азиз хорошо изучил человеческую науку — знает, где надо быть волком, а где овечкой. В Берлине Азиз — овечка. На роже смирение и кротость.
Его пугает чужой город, мрачный, наполненный гулом машин, звуками маршей. Из всех репродукторов — на улицах, площадях, в отелях и ресторанах — летят марши. Холодные, насыщенные громом меди. Он не понимает, о чем говорят берлинцы, о чем они спорят, чему радуются. И это тоже пугает Азиза. А Саид спокоен и уверен, не теряется на улицах, в гаштеттах, с ним легко. Надежно. У Азиза создается впечатление, что Исламбек когда-то бывал здесь, что он ходит по знакомым местам и слушает знакомую речь. Но не признается. Ну и пусть. Какое ему дело, кто поводырь, лишь бы вел и не дал оступиться в чужом городе.