Феникс
Шрифт:
— Тебе не нравится? — Она огорчённо запихнула тетрадь в парусиновую сумку.
— Видишь ли, ты витаешь где-то в облаках. Я же привык бродить босиком по земле, ощущать каждый её камешек И колючку. Это лишь на первый взгляд кажется, что все ходят благопристойно обутые в башмаки. Многие в кровь расшибают ноги, пока научатся жить. — Он повернул к ней голову. Его блестящие глаза внезапно погасли, будто внутри выключился фонарик. — Знала бы, что довелось мне пережить год назад.
— Расскажи.
Он резко дёрнул головой.
— Что ты! Не для твоих ушей. Только, пожалуйста, не поучай меня, как Мальвина Буратино. Сам знаю, что жил дурно, что надо иначе, да только знать мало, надо уметь и действовать соответственно знаниям. А это, увы, не всегда получается.
— По-твоему, что такое счастье?
Он
— Счастье — это когда огромная семья, когда твоя любимая женщина родит тебе пять сыновей и пять дочерей.
— У вас в Казахстане все мечтают о таком счастье?
— Многие.
— Это ты нарочно, чтобы досадить мне? — Она закусила губу.
Гали, улыбаясь, смотрел на неё, скрестив ноги в позе йога.
— Ты жестокий, злой! — выкрикнула она. — Ты нарочно говоришь об этом, зная, что вряд ли я смогу иметь и одного ребёнка!
Все так же продолжая улыбаться, он не сводил с неё глаз, и она со страхом подумала о том, что эти глаза имеют над ней непонятную власть, которой лучше не поддаваться.
— Не смей так смотреть на меня! — истерически закричала она и еле сдержалась, чтобы не швырнуть в него книгой.
Улыбка его вмиг погасла, сменившись виноватой озабоченностью.
— Я не собирался причинить тебе боль, — сказал со вздохом. — Просто хочу всегда быть с тобой откровенным.
— Как же, как же, — деланно развела она руками, уже не обижаясь на него, как-то вмиг поверив ему — Хороша себе откровенность, когда за каждым словом прячется тайна. Ведь так и не рассказал, что такое замечательное было у тебя в прошлом году.
— Зато хочешь о вчерашнем?
— Очень надо.
— Нет, ты выслушай, — почти приказал он.
Распластался на песке и подробно, как если бы докладывал самому себе, стал вспоминать минувший вечер, удивляясь своей искренности и желанию раскрыться перед ней до донышка. Сначала она слушала как бы нехотя, огребая ладонями вокруг себя песочный барьер. Но вот глаза все чаще и чаще стали задерживаться на лице Гали, и наконец она полностью окунулась в его переживания, уже почти не отграничивая их от собственных.
Он рассказал, как после работы хотел было заглянуть в санаторий, хотя и сомневался, что в сумерках найдёт Айку у маслин. В общежитии сбросил рабочую спецовку, поплескался под душем и надел выходной костюм — брюки и красную рубаху, по хулигански завязанную спереди узлом, когда шумно ввалились Пашка и Гриня, его соседи по комнате, шофёры продмага, в котором он работал грузчиком. «Ты куда это намылился? — Паша насмешливо окинул его с ног до головы. — На свиданку, что ли? Познакомил бы со своей пассией.
Он смутился. А тут ещё Гриня, тяжело хлопнув по плечу, подмигнул: «Давно пора. А то валяешь дурака с пацанвой. Все штаны пообтер на причалах, рыбой и мидиями провонялся».
— И знаешь, Айка, что я подумал? — сказал Гали, вспоминая ту минуту — Я подумал: вот расскажу сейчас о тебе, у них челюсти так и отвиснут. Но почему-то промолчал Ты извини. И за то ещё извини, что когда Пашка предложил мне пойти в курзал, я согласился. Но соврал, что сегодня моя девушка не может, пойду сам. Я предал тебя, Айка.
— Все правильно, Гали. Иначе и не могло быть.
— Да нет же, могло! — Он зло ударил кулаком по песку, разрушая нагребенную Айкой ограду. — Все должно было быть иначе. Я же клюнул на предложение пойти в курзал, захотелось потанцевать. «Представляешь, — сказал Пашка, — там сегодня карнавал, соберутся девочки из четырнадцати государств. Но даже если бы там были одни японочки, меня бы это устроило». — И он зареготал так, что захотелось дать ему в морду. — Скажу честно, я немного побаиваюсь Пашку. Как-то он затащил меня в компанию фортиусов. Не слышала о них? Это парни, которые выжимают штангу ногами. Иногда мне кажется, что в ум их расположен в нижних конечностях, — почти все они на редкость агрессивны и туповаты. Говорят, у них есть свой лидер, разрабатывающий для них всякие ритуалы и нормы поведения. Культ силы — вдохновитель фортиусов. Я не знаю места, где зародилась эта чума, но в Интернополе она выглядит особенно странно — ведь это город милосердия. Фортиусы убеждены,
…Музыка опьяняла. Он мог часами слушать свой дешёвенький транзистор, пропадать в дискотеке или сидеть где — нибудь на набережной, пристроившись к незнакомой компании с магнитофоном. Музыка будила воображение и, как он подозревал, навевала обманчивые грёзы. Но, рано хлебнув житейских тягот, он знал цену и такому обману.
Когда они пришли, карнавал был уже в разгаре и все билеты были распроданы. Минут пятнадцать околачивались возле прозрачного аквариумного зала, где плавала пёстрая толпа. Вихрь молодого веселья кружил голову, магнитом притягивал многих, и на бетонированной площадке перед залом вскоре начали отбивать ритм сперва несколько пар, за ними ещё пять-десять, и вот уже стало так же тесновато, как в зале. Гали не заметил, как растворились среди танцующих его друзья, как сам втянулся в круговерть цветастых костюмов. Однажды ему уже приходилось бывать на подобном празднике, как и тогда, его оглушил, очаровал блеск возбуждённых глаз из-под узких масок, пунцовость щёк, юная дерзость мини-юбок и целомудренность старинных кринолинов. Римские тоги, индийские сари, русские сарафаны, современные интеркостюмы, — платья многих времён и народов, смешавшихся в танцевальном вихре, на три часа вырвали из будничности, наобещав так много, что он на миг забыл о девочке под маслинами, которой недавно клялся в вечной дружбе. Он бы не мог, как Пашка, сказать, что ему нравятся, скажем, только индианки или японки. Ему нравились все. Испаночки восхищали своим темпераментом, итальянки — лукавством, японки — миниатюрностью, француженки — раскованной смелостью, польки — сдержанной холодностью. Он влюблялся в каждую, кого приглашал танцевать, готов был пасть к ногам любой из них и каждой по очереди, если бы такое было возможно. Но, проводив в общежитие стройную белокурую шведку, которая перед тем, как скрыться в дверях, любезно разрешила поцеловать себя в губы, он тут же вспомнил об Айке, и в грудь больно толкнулась мысль о её неподвижности, «Но почему, почему? — бормотал он уже в постели, ворочаясь с боку на бок. — Почему именно она?»
— Айка, — сказал он глуховато, — когда я старался не смотреть на партнёршу, мне иногда казалось, будто я танцую с тобой. Ты очень сердишься? Если б я промолчал, ты бы ни о чем не узнала, но это было бы нечестно.
Она улыбнулась, подумав о том, что могла бы проследить любой его шаг и как это было бы чудовищно с её стороны. Он же по — своему понял её улыбку.
— Ясно, — сказал с хрипотцой, — небось, подумала, кто бы о честности толковал…
— Тебе не кажется, что хорошо бы ещё раз окунуться? — Но почему ты не злишься?
— А ты бы хотел этого?
Она ящерицей соскользнула в воду.
Они встретились у проходной. Ирма шла к Айке, а Букову нужно было поработать, написать статью для местной газеты. Никого не удивляло, что профессор часто засиживался в кабинете допоздна, а порой и оставался здесь ночевать. Дел всегда хватало.
То, что в третьем корпусе лежит дочь, с которой он когда-то расстался по душевной слабости, вспоминалось всякий раз, когда он входил на территорию санатория. Как до сих пор этот факт не стал притчей во языцех у персонала? Неужели в впрямь никто ещё не знает, что Айка — его родная кровь?