Фэнтези-2011
Шрифт:
— Так, может, поэтому они его и не тронули? — совсем уже тихо спросил мальчик.
Он долго смотрел на промокшего калеку, пугливо жмущегося к столбу, когда кто-нибудь проходил рядом. Он слушал стоны и хрипы несчастного. Видел его трясущуюся тонкую руку, на которую больше никто не обращал внимания.
Мальчик думал и представлял, каково это, быть таким — поломанным, беспомощным, брошенным, жалким, никчемным — каждый день, каждый год: зиму, весну, лето и осень, раз за разом, опять и опять, беспросветно, бесконечно…
Старик уже спал, когда мальчик выбрался из корыта с соломой. Он вышел под дождь
— Я знаю, кто ты, — сказал мальчик и достал из кармана сахарный пряник. — Вот, возьми.
Он вложил лакомство в скрюченные грязные пальцы, холодные, как сосульки, и быстро отступил, стесняясь своего поступка.
Вернувшись под навес, мальчик забрался в солому и растолкал храпящего старика. Спросил шепотом, почему-то сильно дрожа:
— А ты знаешь, где живут Кузнец и Колдун?
— Знаю, — покашляв, признался старик.
— Отведи меня к ним, пожалуйста.
— Вот прямо сейчас, что ли? — притворился сердитым старик.
— Нет. Потом.
— Подрастешь еще немного, и отведу, — пообещал старик, прикрывая улыбку ладонью. — Надеешься небось, что Кузнец тебе колдовские доспехи подарит? Ну, что же… Может, и подарит, человек-то ты добрый, хороший…
— Нет, мне не надо, — замотал головой мальчик. — Я просто хочу сказать им, чтобы они навестили Хесима. Может быть, он уже исправился. Может быть, он всё понял.
— Э-э… — протянул удивленный старик. — Зацепила тебя моя история, как я погляжу… Ладно уж, спи давай.
— А ты отведешь?
— Отведу…
Успокоенный мальчик поглубже зарылся в солому, свернулся калачиком у старика под боком. Вздохнул глубоко. Спросил, уже засыпая:
— Точно?
— Точно…
Они заснули вместе и не слышали, как почти сразу прекратился дождь. Но сон старика был чуток — какие-то необычные звуки вскоре разбудили его, и он, боясь пошевелиться и потревожить мальчика, долго лежал и слушал близкий странный шум, пытаясь его распознать: не то чмоканье, не то хриплое сопение — что же это такое?
Откуда ему было знать, что это плачет навзрыд немой Железный Хесим, обкусывая и обсасывая сладкий сахарный пряник, подаренный маленьким мальчиком, — самую великую драгоценность, что случилась в его жизни.
ЮРИЙ ПОГУЛЯЙ, ЭДУАРД КАТЛАС
ВОДЫ АЛФЕЯ
Полдня усердно работал Геракл лопатой. Он запрудил русло реки и отвел ее воды прямо в царские конюшни. Стремительный поток Алфея уже к вечеру унес весь навоз из конюшен, а вместе с навозом и стойла, и кормушки, и даже ветхие стены.
«Не взыщи, царь, — сказал Геракл, — я очистил твои конюшни не только от навоза, но и от всего, что давно сгнило. Я сделал больше, чем обещал. Теперь ты отдай мне обещанное».
В подвале, провонявшем сотнями нечистых душ, темно и сыро, но все равно это место надежды. Сколько убийц, воров, насильников вверяли здесь свои сердца Всевышнему! Сколько невинных лили слезы в кромешной тьме застенка и молили о справедливости!
Мы же молимся. Беззвучно. Тихо. Одними губами.
Каждый из нас знает, что это бессмысленно. Знает, что город прогнил, прогнил насквозь. От квартала дубильщиков и до северных трущоб. От верховного судьи и до последнего карманника. Все они сгнили, и мы не оказались исключением. Только нам в этой компостной яме уготована самая незавидная роль.
В ночь перед судом к преступникам, по слухам, являются призраки их деяний. Многие от этого бодрствуют до первых петухов и жадно ловят узкую полоску света сквозь небольшую щель в потолке. Они боятся остаться в темноте, они боятся прошлого, они знают: им есть что скрывать.
Я слышу, как в углу еле слышно поскуливает Рибус. Пьяная драка, выбитый стражнику зуб и, как следствие, обвинение в разбое. Конечно, щуплый, невзрачный Рибус в жизни не помышлял о бандитской доле. Простой пьянчужка, и каждый в нашем сгнившем городе об этом знает. Знает, но молчит. Никто не хочет оказаться в руках городской стражи. Никому не хочется завтра прослыть преступником. И я не исключение.
Рибус, в отличие от меня, ждет призраков. У него на душе есть грехи и без наветов. Я ему завидую: меня терзает не совесть. Мне не дает уснуть обида. В ту злосчастную ночь, когда какой-то шальной девице вздумалось понежиться в объятиях хахаля, я даже не думал о женщинах. Но, утратив честь, оказавшись пред лицом разгневанного папаши, незнакомая мне особа сделала самый простой выбор. Объявила себя изнасилованной. Не знаю, сколько раз я проклял себя за то, что занервничал? За то, что решил сходить и найти сестру, которая, как обычно, задерживалась у подруги? Сидел бы дома, и стража взяла бы кого-нибудь другого. Девица бы показала даже на дряхлого старика, лишь бы папенька не гневался. Лишь бы не прознал про ее шашни с каким-то молодым оболтусом.
Я ненавижу этот город. Если бы не сестра, то ноги бы моей здесь не было.
В коридоре сапоги угрюмым метрономом отсчитывают секунды до рассвета. За которым нет жизни. За которым есть только суд. Странно, но я все еще надеюсь на лучшее. Надеюсь, что клеветница одумается. Надеюсь, что одумается ее хахаль. Я читал в книжках, что раньше по миру бродило много настоящих героев. Они творили великие дела. И, быть может, завтра случится одно из таких дел, о котором впоследствии будут писать в сказках. Я готов на любую роль, лишь бы выбраться отсюда. Лишь бы забрать сестричку и сбежать из этого гнилого города. Господи, как я был слеп раньше!
Мысли о сестре не дают мне покоя. Близится рассвет, близится судьбоносный день, а я не могу перестать о ней думать. Как она теперь без меня? Хвостик, я до сих пор называю ее Хвостик, потому что в детстве она бегала за мной везде. Все время сзади, все время молча, все время настороженно и ревниво наблюдая за окружающими, как будто опасаясь, что кто-то может заставить ее отстать. Я и сейчас всегда зову ее так, хотя она немного повзрослела и мне приходится все чаще волноваться, когда она задерживается. Лучше бы она не менялась. Лучше бы она всегда следовала за мной. Тогда судьба не имела бы над нами власти.