Фигляр 2
Шрифт:
— Чего вы от меня ждёте, Гён-хо-ним? Моего согласия? Вам оно не нужно. Моё мнение — вы уже его услышали, — Ин-хо смотрит в глаза.
— Ты не кажешься мне идиотом, — говорит Гён-хо после паузы. — Почему же ты так упрямо не хочешь стать частью семьи? Пусть и не по крови. Миллионы корейцев прыгали бы от радости. Чеболь — это же как выигрыш в лотерею.
Ин-хо молчит. Не потому, что не знает ответа, а потому, что всё ещё размышляет, насколько откровенным можно быть с этим стариком. Его губы слегка дрогнули, словно он искал точные слова. Наконец он произносит:
—
Гён-хо чуть приподнимает бровь и усмехается.
— Про «там» мы поговорим позднее, — говорит он, наклоняясь ближе. — А вот почему ты считаешь, что здесь к тебе станут плохо относиться?
Ин-хо усмехается в ответ, но в этой усмешке больше досады, чем веселья.
— А разве нет оснований так считать, уважаемый Пак Гён-хо-ним? — спрашивает он, чуть склонив голову. — Не особо мне обрадовались за ужином.
Гён-хо улыбается шире. Его взгляд скользит по фигуре Ин-хо, задержавшись на застиранной рубашке и нелепых брюках.
— Ну, если принимать за плохое отношение лишь реакцию на твой внешний вид — тогда да, — говорит он. — Но я не вижу причин считать это серьёзным препятствием.
Ин-хо прищуривается, оценивая искренность старика. Затем заговорил, медленно, размеренно:
— Из шести человек за столом я никогда не стану близким для четверых. С градацией от нейтрально-негативной до негативно-враждебной. Или, говоря проще, — от холодной неприязни до ледяного презрения. Оставшиеся двое — это старик, связанный словом, которое, откровенно говоря, тоже по-разному можно сдержать. И глупая девчонка-школьница. С привязанностями, как направление у флюгера.
Гён-хо замирает. Его пальцы перестают постукивать по подлокотнику, а улыбка медленно угасает. Он вздыхает, качая головой.
— Нда… неожиданно откровенно, — пробормотал он, медленно потирая костяшки пальцев. — Хотя я и не спрашивал о градациях враждебности.
Ин-хо пожимает плечами, будто это вовсе не он только что разложил семью Паков по шкале эмоциональной температуры.
— Я, знаете ли, вырос среди людей, где умение читать лица — не роскошь, а необходимость. Один взгляд — и ты уже понимаешь, где тебя ждут, а где — терпят. Или делают вид. Иногда даже искренне. Но это ничего не меняет.
— А может тебе просто удобно быть в позиции чужака? — прищурился старик. — Это ведь просто. Быть тем, кто «не вписывается». Так не нужно ни стараться, ни ошибаться.
— Конечно, удобно, — кивнул Ин-хо. — Но знаете, что ещё удобно? Не носить бронежилет, когда ты не идёшь на войну. У вас же тут всё — с прицелом. На власть, на влияние, на контроль. Даже обед — как маленькая дипломатическая миссия.
Он встал, поставил свой мятый пакет на стол перед стариком.
— Я, может, и не принц на белом «Хёндэ», но у меня есть кое-что не менее ценное. Я свободен. Никому ничего не должен. Ни по крови, ни по имени.
— Свобода — это иллюзия, — сказал Гён-хо
Ин-хо опять кивнул, соглашаясь. Улыбка у него была перекошенной — насмешливой и усталой одновременно.
— Возможно. Но хотя бы своей. Не чужой.
Пак Гён-хо некоторое время молчал. Лишь отстукивал пальцами по подлокотнику кресла — негромко, но с тем выверенным ритмом, словно снова что-то просчитывал.
— Значит, свобода, — повторил он. — Хорошо. Не стану забирать её у тебя. Сегодня.
Он поднялся, слегка потянулся, расправляя затёкшие плечи. Взгляд стал снова нейтральным, почти рассеянным — но слишком опытный, чтобы быть по-настоящему безразличным.
— Время позднее, Ин-хо. Я бы предложил остаться на ночь — гостевая комната готова, — он слегка наклонил голову, — но, думаю, ты не примешь приглашение.
Ин-хо усмехнулся, оглаживая мятую рубашку.
— Не сегодня, Гён-хо-ним. Мне ещё нужно переварить наш «дипломатический» ужин.
Гён-хо качнул головой, недовольный скользнувшей иронией, и кивнул в сторону двери, давая понять, что разговор окончен.
— Жду тебя завтра в десять, — сказал он негромко. — Не как приказ, а как возможность. Захочешь — приходи. Не захочешь — всё равно увидимся. Уверен, ты знаешь, как это работает.
Ин-хо уже дотянулся до ручки, но замер. Медленно обернулся, поймав взгляд старика.
— А если не приду?
Гён-хо задержал дыхание, на секунду будто прикинул, стоит ли быть честным до конца.
— Тогда станешь парнем со свободой, которая звучит красиво, пока ты один и никому не интересен. Что, сам понимаешь, уже не твой случай, — устало поясняет Гён-хо.
Ин-хо криво усмехнулся. Кивнул. Почти по-джентльменски.
— До завтра, харабоджи, — неожиданно прощается Ин-хо.
И выполняет поклон «Касание горизонта», прежде чем выйти за дверь.
? Впечатление:уравновешенность и лёгкий сарказм.Поклон выглядит, словно отточенный жест для сцены в театре.
— Иди уже, клоун, — машет на него, довольный окончанием разговора, Пак Гён-хо. — Не заблудись.
Ин-хо вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Замок щёлкнул с деликатным звуком, словно ставя точку в сложном разговоре. В коридоре царил мягкий полумрак — свет от бра тянул тени по стенам, создавая атмосферу театрального ожидания.
Он остановился, пытаясь сообразить, как пройти к выходу. И тут заметил её.
Пак Сун-ми стояла у окна, в тени шторы, делая вид, что просто оказалась там случайно. На ней было домашнее платье, совсем не то, в котором она сидела за столом. Её беспокойные руки сжимали наушники, а глаза, хоть и пытались казаться безразличными, выдавали всё. Она его поджидала.
— Привет. Ты от дедушки? — спросила она нарочито небрежно, словно это случайная встреча в школьном коридоре.
Ин-хо слегка приподнял бровь. Он уже понял: в этом доме никто не делает ничего случайно. Но никак не ожидал, что его следующим визави окажется юная Сун-ми.